Главная
Публикации
Главное качество Путина — двуличие: интервью с российским политтехнологом Аббасом Галлямовым

Главное качество Путина — двуличие: интервью с российским политтехнологом Аббасом Галлямовым

Опубликовано: 22 Май / 2025 16:57

Аббас Галлямов — российский политолог, политтехнолог. Родился в Челябинске в 1972 году. Высшее образование получил на факультете иностранных языков Башкирского пединститута, а в 2000 году окончил Российскую академию государственной службы при президенте РФ.

Как политтехнолог вел федеральные и региональные избирательные кампании. С 2000 по 2001 и с 2008 по 2010 годы работал в группе спичрайтеров Владимира Путина. С 2010 по 2014 годы в должности заместителя руководителя администрации президента Республики Башкортостан курировал политические процессы в регионе. С 2018 года проживает в Израиле.

В 2023 году внесен Минюстом РФ в реестр “иноагентов”, в 2024 — заочно приговорен судом к 8 годам тюрьмы по статье за “дискредитацию российской армии”.

Аббас Галлямов — гость программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.

Ведущий — Сакен Аймурзаев.

“Погнался за запахом длинного рубля”

— Вы были спичрайтером Путина во времена его премьерства в 2010 году. Как вы тогда оказались в этой команде? Было ли это похоже, как при Леониде Брежневе, когда вывозили на дачи и там придумывали концепции и так далее? Расскажите про этот период своей жизни.

— Знаете, я при раннем Путине я работал дважды. В первый раз я пришел к нему в конце 2000 года и проработал год в группе спичрайтеров. Потом уволился в 2002. А потом снова вернулся, когда он стал премьером в 2008 году и еще два года проработал до 2010 года. То есть в общей сложности — три года: один год, когда он был президентом в первый срок, и два — когда был премьер-министром.

Вы спросили про дачи — это действительно старая традиция, еще, наверное, добрежневская. Тогда спичрайтеров собирали в Волынском — это резиденция, так называемая “ближняя дача” Сталина.

Первый мой заход был в 2001 году — действительно, тогда вывозили туда тех, кто работал над концептуальными текстами, например, над “Посланием президента Федеральному собранию”. Часть команды оставалась на текучке, а часть сосредотачивалась на этом стратегическом тексте. Этих людей и отправляли в Волынское: там они жили, устраивали мозговые штурмы, проводили совещания. Приглашали представителей разных отраслей, чтобы обсудить содержание, понять, что и как происходит. Была творческая и рабочая атмосфера.

В 2002 году я тоже принимал участие в этой работе — мы там провели где-то неделю, может, чуть меньше. Действительно жили в Волынском, но потом эта традиция сошла на нет и мы просто работали в кабинетах.

В 2008-2010 годах, когда я снова был в команде, ничего подобного уже не было. Хотя у премьера тоже были серьезные тексты — например, отчет перед Госдумой о проделанной за год работе. Это был такой же фундаментальный текст, как президентское послание. Но его мы уже писали в обычном режиме сидя в кабинетах.

Так что эта советская традиция — собирать авторов на даче — умерла. Хотя Путин в целом любит возрождать советские практики, здесь этого не случилось. Впрочем, ему, понятно, нет особого дела до того, где сидят его спичрайтеры — это ведь не он решает, а управление делами и администрация президента.

— А вы застали “великую и ужасную” Джохан Поллыеву (российский государственный деятель, являлась главным спичрайтером президентов России Б. Ельцина, В. Путина и Д. Медведева, — ред.)?

— Да, конечно. С 2000 по 2002 год я работал под ее руководством. И завершилась эта работа настоящим скандалом, связанным с моим желанием уволиться.

Я тогда проработал год, и как-то внутренне уже понял, что больше не хочу этим заниматься. Мне казалось, что я себя исчерпал. А тут Борис Немцов (убитый российский оппозиционер, критик режима Путина, — ред.) пригласил меня к себе в партию — на позицию руководителя пресс-службы Союза правых сил (российский избирательный блок и праволиберальная политическая партия (1999-2008), — ред.). Это же было только начало путинской эпохи, сразу после ельцинской. Тогда только начинали появляться отдельные элементы управляемой демократии. В целом это еще была вполне демократическая история, и общение, транзит между Кремлем и оппозицией не считалось чем-то из ряда вон выходящим.

В общем, Немцов меня пригласил и я собрался уходить. И Джохан Поллыева, помню, устроила просто жуткий скандал. Собрала всех сотрудников и начала на меня наезжать. А я тогда вообще молодой был, мне 28 лет, кажется, было и работал на довольно скромной должности, хотя и участвовал в подготовке серьезных текстов. Зарплата у меня была маленькая — тогда чиновникам платили еще “по-ельцински”. Это потом уже стали добавлять.

Поллыева устроила настоящий разнос. Помню ее фразу: “Погнался за запахом длинного рубля”. Борис Немцов действительно предложил мне зарплату в разы выше, чем я получал в Кремле. И вот она в гневе сплавила две метафоры: “погнался за длинным рублем” и “запах денег”. И это, конечно, вызвало эффект: коллега, сидевший в заднем ряду, начал хихикать, сдерживался, смеялся в кулак. Она обратилась к нему: “Ты чего смеешься?”, а он отвечает: “Да просто представил себе запах длинного рубля”. Там вообще были креативные, талантливые люди, с хорошим чувством юмора.

Что касается общения с руководством — контакт с заказчиком всегда держал начальник референтуры. В тот первый период это была Джохан Поллыева. А в 2008-2010 годах — Дмитрий Калимуллин, он был начальником департамента подготовки текстов публичных выступлений председателя правительства.

Я бывал на множестве совещаний, видел Путина в работе очень близко и на открытых, и на закрытых, и на узких, и на широких встречах — десятки раз. Но вот, чтобы сидеть с ним и “болтать” — нет, такого не было.

Путин постоянно меняет маски

— А насколько Путин изменился, когда стал премьером, по сравнению с началом своего президентства? И вообще, он одинаково ведет себя публично и не публично? Вы упомянули закрытые совещания… Мне, например, кажется, что с годами эта грань вообще стерлась.

— Совещания, на которых я присутствовал, — это все равно были рабочие встречи. Не было такого, знаете, чтобы кто-то ноги на стол закинул. Это не посиделки с друзьями, а формальный формат.

Хотя однажды я с удивлением наблюдал одну сцену. Это было в Петербурге, по-моему, в 2009 году. Проводилось совещание, и там была Валентина Матвиенко (председатель Совета Федерации Федерального собрания Российской Федерации, — ред.). “Баба Валя”, как ее тогда называли. Путин, как обычно, опаздывал. Я вообще ни разу не видел, чтобы он пришел на совещание меньше чем через три часа после назначенного времени. Два — это минимум, а четыре, пять, шесть часов задержки — это норма. Все привыкли и это считалось рабочим форматом.

Пока сидели и ждали за столом, нас было шесть человек, “баба Валя” сняла сапоги. Она сидит босиком, и вот заходит Путин. Все обычно напрягаются, галстуки поправляют, спину выпрямляют. А она — нет. Абсолютно расслабленно, босиком так и осталась. Было видно, что он к ней относится с большим уважением и теплотой. Матвиенко — свой человек и она это чувствовала: вела себя вальяжно, уверенно, не суетилась. По крайней мере, раньше это было именно так. Не знаю, как сейчас.

Я вспомнил эту историю к тому, что да, иногда проскакивали элементы неформальности, но это, пожалуй, редкое исключение. В остальном совещания были вполне официальные. Путин вел себя корректно. Никогда не слышал, чтобы он на кого-то кричал. В целом он производил впечатление очень толкового топ-менеджера: точно формулирует, умеет задать вопрос, не давит.

Он же для всех большой начальник, и в такой ситуации люди часто не говорят прямо. Скорее стараются угадать, что он хочет услышать, подыграть, польстить. Но при этом Путин вел себя демократично, потому что его власть никто не оспаривал. Там не было таких, как Навальный или Зеленский, с собственным мнением. Поэтому он мог позволить себе слушать других. И было видно, что ему действительно интересны мнения, разные точки зрения.

Когда началась война, я много думал о Путине. Как получилось, что тот человек, которого я видел — разумный, вменяемый — вдруг стал тем, кем стал? И, знаете, я пришел к выводу: он не сильно изменился. Он всегда был двуличным. Наверное, главное качество Путина — двуличие.

— Получается, в Путине всегда сидел монстр, который сейчас раскрылся?

— Если бы в тот период, кто-то бросил ему вызов — как это сделал Алексей Навальный или, скажем, Владимир Зеленский — я думаю, он бы уже тогда вел себя иначе. Просто я его никогда не видел в таких обстоятельствах. В то время, когда я работал, никто не ставил под сомнение авторитет Путина. Соответственно, у него не было потребности самоутверждаться. Он, наоборот, был заинтересован в реальном решении проблем.

Да и формат был соответствующий — рабочие совещания, где обсуждали реальные вещи. Там не до игры в авторитаризм. Например, идет совещание по развитию нефтехимической отрасли. Надо принять решение. Есть две конфликтующие позиции: с одной стороны — представители сырьевых компаний, которые говорят, мол, давайте газ просто гнать по трубе и продавать за границу, ведь быстрая и легкая прибыль. А с другой стороны — региональные руководители, где с советских времен стоят нефтехимические заводы, и они хватаются за голову: “Как продавать, если у нас своего сырья не хватает? Заводы стоят на голодном пайке”.

И Путин, должен принимать решение. Он объективно заинтересован в том, чтобы разобраться, услышать всех, а не самоутверждаться. Потому что там все его подчиненные — и губернаторы, и министры, и представители госкомпаний.

А вот если бы тогда перед ним стояли задачи борьбы с политической оппозицией, как это позже стало происходить, — то, конечно, он бы вел себя совершенно иначе. Потому что там у него нет сомнений: оппозицию надо давить. Это для него очевидно. И в такой ситуации он уже не будет выслушивать разные мнения, искать баланс. Он просто действует жестко.

Получается, Путин в разных контекстах ведет себя абсолютно по-разному. И я думаю, что и сейчас, когда он проводит, допустим, совещание по строительной отрасли, то он ведет себя примерно так же, как и тогда. Потому что там снова не стоит вопрос о власти и личной угрозе. А вот когда на кону власть, когда кто-то претендует на то, чтобы оспорить его право быть главным — он резко меняется. Это один и тот же человек, но в зависимости от ситуации у Путина включаются совершенно разные маски и они радикально не совпадают.

В России боялись, что там победит оппозиция, как в Украине

— Когда, по вашему мнению, Путин стал одержим Украиной и она стала для него идеей фикс?

— Может, это произошло сразу после первого Майдана в 2004 году. Я это очень хорошо помню. Мы с ним это напрямую не обсуждали, но по реакции всех кремлевских было абсолютно очевидно: они восприняли Майдан как катастрофу.

Причем их пугала не столько сама Украина, не в геополитическом смысле — мол, вот теперь она пойдет на Запад. Это было вторично. Главный страх был в другом: они боялись, что такое же может произойти в России. Вот это их реально испугало. И с этого момента вся энергия пошла на борьбу с “оранжевой угрозой”.

Тогда ведь еще доминировала сурковская доктрина (образ политической жизни общества, при котором власти, формируются и направляются исключительно российской нацией, ради достижения материального благосостояния, — ред.) суверенной демократии: мол, западная демократия нам не подходит — у нас другие исторические корни. Мы якобы наследники советской империи, и нам нужно устроить все по-своему. Суверенная демократия — как альтернатива западной.

А тут народ, который вроде как “наш”, из той же самой империи, с теми же традициями, как нам казалось, вдруг выбирает западный путь. И вся конструкция рушится. Потому что любой сторонник демократии в России после этого с полным основанием мог сказать — и говорил, кстати, тот же Немцов: “А что вы нам тут рассказываете, что нам это не подходит? Вот же, пожалуйста — украинцы могут, и у них получилось”.

И вот это, конечно, во многом определило ту жесткую и резко негативную позицию по отношению к Украине, которую он занял потом.

В Кремле сидят лицемеры

— А что касается вот этого самого “интеллектуального сопровождения”, то как-то на мировоззрение Путина влияли Александр Проханов (советский и российский писатель, придерживается радикальных национал-имперских позиций, — ред.) и Александр Дугин (российский философ, идеолог неоевразийства и рашизма, — ред.)?

— Нет, они не влияли и, как мне кажется, до сих пор не влияют. Влияние Дугина, на мой взгляд, сильно переоценено. По крайней мере, до 2018 года, когда я окончательно поссорился с Кремлем, у меня не было с ними конфликтов. Я входил в пул так называемых кремлевских политтехнологов, бывал на встречах, общался, понимал, как устроена внутренняя кухня. И ни разу, нигде, никто — ни Проханов, ни тем более Дугин — не упоминались ни на совещаниях, ни в неформальных разговорах. Никто не ссылался на них как на авторитетов.

Если Александр Дугин и влияет на кого-то, то, возможно, на каких-то чекистов. Сейчас ведь ФСБ занимается внутренней политикой больше, чем сам Кремль. Думаю, среди силовиков есть генералы, которым его идеи близки — он говорит в их духе. Может, они его и привечают. Но там, где люди поумнее, поинтеллектуальнее, в самом Кремле — там Дугин просто не тянет. Ну куда ему до этого уровня? Честно говоря, он глупости говорит и пишет.

Путин с самого начала отдал внутреннюю политику в руки циничным людям, которые выстроили конструкцию — суверенная демократия, антизападничество и так далее. Но при этом внутри они оставались противниками всего этого имперства и совка. На уровне эстетики они это использовали, но в глубине души презирали и считали чушью, сделанной “для быдла”. Веры во все это не было.

Все отмечали, что удивительно: один и тот же человек на большом совещании говорит одно, а потом, когда ты заходишь к нему в кабинет и остаешься тет-а-тет, разворачивается на 180 градусов. Даже силовики — и те, если честно, не верят в это всерьез.

В 2009 году я работал в аппарате правительства и был в составе делегации на поездке Путина во Францию. Мы останавливались в Париже, а переговоры проходили в Рамбуйе — это резиденция французского премьера и до нее от центра Парижа ехать минут сорок. Я опоздал, основной автобус уже ушел, и меня посадили в дополнительный. Так вышло, что рядом со мной оказался Сечин. Он тогда был вице-премьером, курировал промышленность. Игорь Сечин (заместитель председателя правительства Российской Федерации в 2008-2012 гг., — ред.) — один из ближайших к Путину людей, главный ястреб, человек, который много лет занимался ФСБ, силовиками.

И вот мы едем в автобусе, он сидит прямо за мной, рядом с ним, кажется, был посол России во Франции. Они разговаривают и мне слышно все. И в какой-то момент мне хотелось обернуться и сказать: вы кто вообще? Потому что, если бы я не знал, что это Сечин, я бы подумал, что это Борис Немцов или кто-то из оппозиции. Они там проклинали силовой беспредел!

Обсуждали они тогда историю, связанную с Рашидом Нургалиевым, который был министром внутренних дел. В Москве полицейские убили парня — худой, высокий, его избили, прыгали на грудной клетке, в итоге он умер. Был большой скандал. Журналисты спросили у Нургалиева: что делать добропорядочному гражданину, если сопротивляешься — получаешь статью, не сопротивляешься — убьют? И он как-то вяло сказал, мол, да, надо сопротивляться, если ситуация беспредельная.

После этого в прессе появилось: какой-то пьяный мужик набросился на наряд полиции и кричал: “Нургалиев разрешил!” Начался дикий скандал.

И вот Игорь Сечин говорит: “Вы можете представить, чтобы министр МВД Франции сказал что-то подобное?”, а тот ему: “Нет, конечно, Игорь Иванович, немыслимо. Он бы сразу подал в отставку”. Сечин слушает и говорит: “А у нас вот человека убили — это что, нормально?” и тот отвечает: “Нет, конечно, не бывает такого здесь”. Сечин: “Во! А у нас — бывает. Беспредел”.

То есть в публичном поле они делают одно, а верят в противоположное. Это как у Наполеона: “Каждый мой маршал поодиночке — гений, а вместе — стадо баранов”. Вот у нас так же. Внутри режима есть умные люди, очень умные. Я сейчас даже не говорю про преступность того, что они творят. Можно быть умным, но при этом циничным подонком. Речь о другом — они сами себя загоняют в тупик. Они ведут страну к катастрофе. И, в конечном итоге, могут закончить, как Николай II.

Путин пришёл к власти в идеальной ситуации: оппозиция маргинализована, либералы тоже. Был колоссальный запрос на “сильную руку” и порядок. Начинался экономический рост, благодаря реформам 1990-х, и нефтяные цены взлетели. И что в итоге? Россия — в изоляции, репутация Путина — токсична, экономика — деградирует.