Россия экспортирует лишь хаос и страх: политолог Медведев о Путине, Европе и войне

Сергей Медведев — российский политолог, журналист, теле- и радиоведущий.

Родился в Москве в 1966 году. Окончил Московский государственный университет. Учился в Карловом университете в Праге и Колумбийском университете в Нью-Йорке. Кандидат исторических наук.

Преподавал в Высшей школе экономики (Москва). С 2015 года сотрудничает с редакцией “Радио Свобода”. Был ведущим исторических программ на телеканале “Культура”, вел авторские проекты на радиостанции “Столица FM” и телеканале “Дождь”.

Живет в Чехии. С сентября 2022 года в России внесен в список “иноагентов”. 

Сергей Медведев — гость программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.

Ведущий — Сакен Аймурзаев.

https://youtu.be/6ffx6lLedN8?si=T85FNk6cLQTEL7bY

Мир перестраивается

— Сергей, наш предыдущий разговор состоялся почти ровно два года назад. Кажется, многие устали, чувствуется, как непросто Украине, как меняется мир. С каким чувством вы сегодня открываете новости в силу своей работы и призвания? Как вообще к этому всему относиться?

— С чувством стоицизма, я бы сказал. Я понимаю, что шок уже прошел. Прошла надежда на то, что все это быстро закончится. Прошло и отчаяние — тот страх, что вот сейчас Россия добьется преимущества и Украина падет. На смену этим эмоциям пришло какое-то ощущение привычности, рутинности. 

Невозможно рутинно привыкнуть к гибели людей, особенно когда речь идет о налетах на украинские города. К этому привыкнуть нельзя.

Но в целом пришло понимание, что идет очень большой период жизни, который займет не один год, а возможно, и десятилетия. Это некая новая реальность, в которой мы живем, и надо просто делать то, что должен. Надо сжать зубы, сжать кулаки и делать все возможное для того, чтобы приближать благоприятные исходы происходящего. Что может маленький человек? Делать то, что в твоих силах хотя бы для того, чтобы выполнять моральный долг перед самим собой. Так что у меня нет ни какого-то оптимизма, ни тотального пессимизма. Просто какая-то ежедневная калькуляция рисков, потерь и приобретений.

— Увеличение количества войн в мире продолжится дальше? Или все-таки есть надежда, что вспыхнувший Ближний Восток удастся остановить и на этом распространение войн прекратится?

— Нет, конечно, нет. Я считаю, что распространение войн увеличится, и мы действительно находимся внутри ползучей Третьей мировой войны. Я с большой тревогой слежу за ситуацией вокруг Китая, Тайваня, за Корейским полуостровом. Смотрю на сигналы между Индией и Пакистаном — ядерными державами. И, конечно, Ближний Восток. 

Я думаю, сценарий будет раскручиваться все сильнее вокруг Ирана, Ормузского пролива и всего Ближнего Востока.

— На фоне всех этих новостей особенно циничным кажется старый российский нарратив о том, что Путин — “фартовый”, везунчик. Вот опять ему повезло, опять мировые конфликты играют на руку РФ: и с ценами на нефть все неплохо, и к российскому оружию будет интерес у разных сторон. Как ему это удается?

— Мне кажется, нам нужно трезво оценивать Путина не только в российском, но и в мировом контексте. Он не случайный человек, это не какая-то аберрация русского исторического пути. Так же, как не случаен был Гитлер, Мао Цзэдун или Пол Потт (камбоджийский политический и государственный деятель, лидер движения “красных кхмеров”, — ред.). Это люди разного масштаба, они по-разному разрушительны, но они объективны для своих эпох.

В России Путин, с его чекистским бэкграундом и индивидуальными особенностями, оказался на острие, где он является выразителем долгосрочных трендов русской истории. 

Я бы даже сказал — завершителем имперского периода, завершителем московского периода, завершителем петровского периода русской истории. Именно Путин выступает как некое концентрированное выражение этих циклов. Я понимаю, что это ужасно звучит: лучше бы русская история нашла свое выражение в лице Гагарина, Достоевского или кого-то еще. Но сейчас большие исторические циклы России воплощаются и завершаются Путиным.

Его неореваншистский, рессентиментный, неоимперский проект по генерированию хаоса в международных отношениях строится уже больше 20 лет. Условно говоря, этот курс начался в 2003-2004 гг., а скоро будет 20 лет Мюнхенской речи Путина (выступление было посвящено однополярности современной мировой политики, видению места и роли России в современном мире, — ред.). Это вполне сознательный долгосрочный проект разборки институтов, разрушения международных отношений и капитализации хаоса.

Главным экспортным товаром России является не нефть и газ, а хаос и страх. Путин своей чекистской логикой это очень давно понял, и Россия сознательно работает в этой парадигме. И получается так, что российский тренд совпал с глобальным. Огромное количество травм наслаивается друг на друга. 

Вся эта неоархаика, политика рессентимента, опирающаяся на правый популизм, очень сильно перекликается с путинизмом. Да, они разные: путинизм — это авторитарный проект на плечах русского самодержавия, а на Западе популистские выбросы произошли внутри демократических систем. Но стратегически они совпадают во многих вещах. 

— А что будет после этого? Когда им удастся до основания разрушить мир, сформированный после Второй мировой войны? Наступит какая-то новая эра?

—Я не думаю, что у этого разрушения будет финальный позитивный итог. Помните, как у Венечки Ерофеева в “Москва — Петушки”: все должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел возгордиться человек, чтобы был грустен и растерян. Вот только происходить все будет даже не медленно, а быстро и неправильно.

Это будет перманентное разрушение. Нет, конечно, глобальные механизмы не рухнут полностью, мировая торговля не остановится. Просто появляются новые силы, мы видим очевидный кризис западоцентричной системы. Я думаю, что главным бенефициаром всего этого станет Китай. Если смотреть на большой XXI век, единственное, в чем я более-менее уверен — это будущее Китая. В будущем России я уверен уже гораздо меньше.

Проникновение русской культуры в Европу

— Мы в Киеве, наблюдая за событиями в Европе, обращаем внимание на так называемое возвращение России. Олимпиада, Паралимпиада, где мы наблюдали прекращение жесткого бойкота, возвращение на Венецианскую биеннале. Как вы, живя и работая в Европе, ощущаете это? Действительно ли происходит государственное возвращение российских программ и культуры?

— Здесь речь идет о разной оптике. Мы с вами и наша аудитория живем в парадигме с очень сильной моральной составляющей. Мы видим войну России и Украины, мы видим очевидное добро и очевидное зло. Мы видим всю бездну, в которую провалилась Россия. Мы в этом варимся, мы очень остро это воспринимаем.

Но существует огромный круг публики, для которой это просто еще одна колониальная война: “Россия воевала в Афганистане, воевала в Чечне. Мало ли войн на свете?”. И как цинично не звучали бы заявления чиновников МОК, в мире сейчас идет более 130 войн. 

Чем дальше мы отдаляемся от линии боестолкновения, тем слабее эмоции.

Это очень остро переживается в странах Балтии, в Польше, северных странах. Уже меньше — в Чехии. И совсем отдаленные отголоски войны доносятся до Италии, у которой вообще исторический “любовный роман” с русской культурой.

Понимаете, когда я записываюсь в итальянскую гостиницу и они видят мою русскую фамилию, они не говорят: “О, Россия, война, какой ужас”. Они говорят: “Толстой, Достоевский!”. Девушка-портье рассказывает, как в Болонском университете специализировалась на романах Достоевского. Она не говорит о Путине. То же самое в спорте. Я много занимаюсь спортом, встречаюсь с атлетами в Европе, и они говорят: “Какие сильные у вас были лыжники, какие велосипедисты”, заискивающе смотрят на меня, как бы предлагая разделить наш общий культурный путь.

Россию невозможно просто взять и выкинуть из мирового сознания, как гренку из тостера. Кремль это очень хорошо понимает.

В такие моменты я чувствую себя вопящим в пустыне, если перед стартом марафона начинаю объяснять: “Извини, я не хочу вспоминать достижения российского спорта, потому что эта страна сейчас бомбит Украину”. Моему собеседнику это сложно понять. Мягкая сила России, которая закладывалась на протяжении по меньшей мере 200 лет, глубоко сформировала мировое сознание.

Парадокс в том, что Россия может иметь ничтожные 2% мирового ВВП, быть экономически слабой, но она выплескивала в мир колоссальные культурные, цивилизационные и спортивные достижения. 

Весь XX век был окрашен идеей русской революции, русским авангардом. Вспомните церемонию открытия Сочинской олимпиады — они очень умно капитализировали этот исторический потенциал.

Это наследие не поддается мгновенной деконструкции санкциями или моральными оценками. Украинцам или нам легко объяснить, почему нужно снести памятник Пушкину, в чем имперская ответственность русской культуры. Но условному португальцу или бразильцу этого не объяснишь. Кремль этим умно пользуется. 

Эти агенты путинского влияния — музыканты вроде Валерия Гергиева (российский дирижер, художественный руководитель и генеральный директор Мариинского театра, — ред.), паралимпийцы, находящиеся на государственном содержании, — все они работают как инструменты идеологической диверсии и российской smart power. 

Они — лабораторные тела, подготовленные государством для добывания золота и утверждения имперской мощи.

— Вы упомянули Чехию. Мы привыкли видеть президента Петра Павела, благородного генерала, который очень четко поддерживает Украину. Но кажется, не все так однозначно в Богемии и Моравии. Что там происходит?

— Чехия разная. В Праге на Летне недавно собралось, по разным оценкам, около 250 тыс. человек в поддержку президента Петра Павела и против популистских сил. Для города-миллионника это колоссальная цифра, примерно 10% населения большой Праги. Это состоятельные профессионалы, профессора, просвещенные люди — целевая аудитория, которая искренне поддерживает Украину.

Но если выехать за пределы Праги и Брно, в депрессивные постиндустриальные регионы — бывшие Судеты, на север, к заброшенным стекольным фабрикам и старым промышленным узлам Моравии, то картина меняется. Эти регионы не нашли себя в новой экономике. И именно там этот постиндустриальный, ржавый рессентимент выносит наверх популистов вроде Андрея Бабиша (чешский государственный и политический деятель, лидер движения ANO 2011, — ред.). Там говорят: “Надоели украинцы”.

С одной стороны висят украинские флаги, с другой — копится раздражение, ведь Чехия приняла огромный миграционный приток. Это демократия, и никуда от этого широкого народного рессентимента не деться. Он напрямую зависит от уровня доходов, образования и экономической стабильности регионов.

В РФ никто не выйдет на улицы

— Вопрос о цифровых блокировках в России. Кажется, это глубокое желание власти изолировать народ, страх перед свободным миром. Для многих в России даже VPN уже стал пугающим словом. Как вы справляетесь с этим, зная, что там остаются ваши близкие?

— Я очень переживаю, конечно. Я сострадаю. У меня остались друзья и близкие люди в России. Способы связи пока находятся: мы общаемся по мессенджерам, в крайнем случае по Zoom, ведь интернет еще не закрыт окончательно.

Но для большинства населения это гигантский культурный сдвиг, который даже пришел поздно после начала полномасштабной войны. Россия действительно откатывается к состоянию Ирана, к состоянию Северной Кореи или Китая — только без китайских технологических мощностей и без той абсолютной политической управляемости, которую имеет Компартия КНР.

Люди еще будут вспоминать время, когда был доступен свободный интернет, точно так же, как в 1920-1930-е гг. вспоминали дореволюционную Россию. Вспоминали, как работали кафе и кабаре, как выходили свободные газеты, как заседала Госдума. 

Для многих лояльных обывателей, которые до сих пор жили в логике “а что случилось, у нас магазины работают, такси ездят”, отключение интернета станет реперной, болезненной точкой. У них откроются глаза на то, что страна крайним образом переродилась.

Я не думаю, что это приведет к немедленным протестам. Никто не выйдет на улицы. Мы смотрим на Иран — он смог откатиться и живет в этой новой парадигме уже полвека. Они смогли забыть свободу при шахе, горнолыжные курорты, пляжи, смеющихся девушек на улицах. 

Пока что я не вижу причин, по которым Россия не превратится в такой же Иран, где полвека спустя будут шепотом говорить: “А вот раньше…”.

Читайте также:

• “Финны не паникуют — они готовятся”: политолог Мошес о том, как война в Украине изменила Север Европы
• У них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины: Штефан Мелле о роли российских эмигрантов в Германии
• “Демократия в России — это жар-птица, которую пока не удается поймать”: Андрей Козырев о войне, шантаже РФ и мирных переговорах
• “Россия или развалится, или примет европейские ценности”: историк Юрий Пивоваров о войне, россиянах и исторических параллелях