“Финны не паникуют — они готовятся”: политолог Мошес о том, как война в Украине изменила Север Европы

Аркадий Мошес — политолог, директор исследовательской программы по Восточному Соседству ЕС и по России Финского института международных отношений. Родился в 1967 году в поселке Львовский в Московской области. В 1988 году окончил исторический факультет Московского госуниверситета. Степень — кандидат исторических наук получил в 1992 году. В начале 2000-х — по приглашению переехал в Финляндию. Владеет 9 иностранными языками. Автор более 180 научных и аналитических публикаций. Эксперт по вопросам внутренней и внешней политики Беларуси и отношений России и Запада. 

Аркадий Мошес — гость очередного выпуска программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.

https://www.youtube.com/watch?v=wfnXhVjCBDM

Тектонический разворот: как Финляндия и Швеция отказались от нейтралитета

— Вы профессионально занимаетесь изучением региона Балтийского моря, Фенноскандии, Финляндии, Скандинавии. Как этот регион изменился за годы войны, начиная с того, что Финляндия стала членом НАТО — самое очевидное? Давайте рассмотрим изменения, к которым привела война России против Украины.

— Здесь произошли сдвиги, которые, без всякого преувеличения, можно назвать тектоническими. Членство в НАТО Финляндии и Швеции — я думаю, что если бы в начале 2021 года кто-нибудь здесь заговорил о том, что это может стать реальностью в течение года, ему просто никто бы не поверил. Дело в том, что, в особенности в Финляндии, общественное мнение было достаточно стабильным на протяжении многих лет. Условно говоря, 25% были за, 55% против, остальные колебались. В течение трех месяцев произошел полный разворот: когда только 20% оставалось против, а сначала 50–60–70, затем уже запредельные цифры — под 80% — в какой-то момент поддерживали вступление Финляндии в НАТО.

На самом деле, часто в истории происходят такие вещи: случается какая-то, казалось бы, мелочь, и затем начинает катиться лавина. С точки зрения простых людей, таким событием стал российский документ, выпущенный в конце 2021 года, который по сути в ультимативной форме требовал нерасширения НАТО на Восток. Финны восприняли это как ультиматум и против них. Потому что если раньше политика безопасности строилась на понимании, что Финляндия не ставит перед собой вопрос о членстве в НАТО сейчас, но при необходимости может его поставить, то такие округлые формулировки всех устраивали.

Считалось, что главными гарантами безопасности Финляндии будут членство в Европейском Союзе, эффективная деятельность ООН, а также вполне рабочие, прагматичные отношения с Россией. 

И вдруг выяснилось, что этого больше нет, это больше не работает. ООН — понятно, ее эффективность падала и продолжает падать. Европейский Союз тоже не мог договориться относительно своих отношений с Российской Федерацией. И значительная часть населения очень быстро пришла к выводу: сейчас или никогда.

Для шведов это было, в известной степени, еще драматичнее, потому что Швеция была нейтральной более 200 лет. Нейтралитет сослужил ей очень неплохую службу и в Первую мировую войну, и, в особенности, во Вторую, когда, что греха таить, она торговала и с теми, и с другими, получая серьезные экономические бенефиты.

Я думаю, что Швеция без Финляндии вряд ли пошла бы на вступление. Финляндия без Швеции, возможно, пошла бы, но тоже считала это неоптимальным вариантом. Оптимальным считалось вступление вместе со Швецией — так и вышло.

Конечно, российское руководство этот факт застал врасплох, потому что исходили из того, что вряд ли Финляндия начнет рвать с традицией своей политики безопасности. Но это уже неважно. Российское руководство, видимо, не очень хорошо анализировало ситуацию во многих регионах мира, и здешний регион не стал исключением. В итоге они получили 1300 километров границы с НАТО — новую линию непосредственного соприкосновения с Альянсом.

Вступление в НАТО — это один такой сдвиг. Но был и второй, который, возможно, даже более драматичный — это то, что произошло в двусторонних финско-российских отношениях.

Очень быстро начала разрушаться и к настоящему моменту практически полностью разрушилась структура и инфраструктура двустороннего сотрудничества между этими странами. Символом этого является закрытая граница — закрытая с финской стороны, поскольку инициатива исходила именно от Финляндии.

Эта граница, надо понимать, по состоянию на начало 2010-х годов имела примерно 13 миллионов пересечений в год. Финны выдавали россиянам более миллиона виз ежегодно, большинство из них были многократными. То есть это был очень активный, в том числе и экономически, пусть небольшой, но значимый рынок: туризм, услуги, торговля — все что угодно.

И вот сегодня эта граница уже более трех лет остается закрытой. И это, конечно, самая наглядная иллюстрация того, что произошло: от прагматического сотрудничества — к фактически полной изоляции.

— Жители северо-запада России — Ленинградской области, Санкт-Петербурга — это фактически соседи, плавали в Финляндию и на паромах, и по бытовым вопросам: что-то купить, что-то решить. Сейчас этого вообще ничего нет — граница на замке.

— Граница на замке. И даже в рамках общей политики Европейского Союза в отношении России это решение выходит за рамки, потому что Финляндия — единственная страна, которая так поступила. В Норвегии граница продолжает функционировать. В странах Балтии часть погранпереходов была закрыта, на других введены дополнительные ограничения: где-то переходы не работают ночью, где-то их можно пересечь только пешком, а где-то, наоборот, только на машине.

Это все скорее сигналы. А здесь произошло очень мощное событие: просто взяли и отрубили. Это была реакция на возможность возникновения миграционного кризиса на финской границе. Понятно, что если бы существовали другие способы предотвратить этот кризис, ими бы воспользовались. Но финны еще в 2015 году увидели, как быстро такой кризис может быть организован на российской стороне, поэтому граница была закрыта. Кризис таким образом не возник, не вспыхнул, но сам факт остается символическим.

Финская визовая политика также существенно ужесточилась. И это тоже стало неожиданностью для многих в 2022–2023 годах.

— Ощущается, что не зря все это. Российские гибридные провокации продолжаются. Где-то повредили кабель, что-то в Балтийском море пытаются делать. Как это ощущают в Финляндии и в странах региона — опасность, исходящую из России? Есть ли ощущение физической угрозы — беспилотники, какие-то другие риски?

— Дискуссия идет. Видя эти гибридные меры, часть людей пытается обсуждать, достаточно ли членства в НАТО, адекватно ли оно, или нужно что-то делать по-другому. Дискуссия продолжается, периодически какие-то газеты начинают немного нагнетать, что вот-вот что-то может случиться.

Но здесь никто не преувеличивает ни опасность гибридного давления, ни даже риск того, что в какой-то момент можно подвергнуться прямому военному давлению. Об этом говорят, следят за заявлениями РФ о том, что в связи с вступлением Финляндии в НАТО Россия будет вынуждена где-то построить гарнизон, где-то разместить войска, создать дополнительные элементы военной инфраструктуры.

Финны — очень спокойные и прагматичные люди. У них очень спокойные спецслужбы и спокойная армия. Власти, руководство спецслужб и вооруженных сил выступают в основном с такими заявлениями: мы за всем следим. Если нужно будет проявлять озабоченность — мы вам скажем.

Это логично: пока российские вооруженные силы завязли в Украине, появление здесь контингентов, способных оказать давление, маловероятно. А главное — в отличие от той же Швеции и некоторых других стран Европы, где за последние 30 лет фактически распрощались с собственными вооруженными силами и держат в основном военных атташе, Финляндия никогда не отказывалась от призывной армии.

Здесь практически 85% мужского населения проходит срочную службу. Это считается престижным, это считается нормальным. Есть возможность проходить альтернативную службу, но основное количество мужчин идет служить. Поэтому Финляндия обладает огромным по европейским меркам, в процентном отношении к населению, обученным резервом.

Финляндия обладает очень серьезными навыками и пониманием того, что нужно делать в случае начала войны для защиты мирного населения. Бомбоубежища содержатся в образцовом порядке — и это было всегда. И до войны, и тогда, когда отношения с Россией этого не требовали.

До сих пор, даже при строительстве новых жилых массивов, исходят из того, что под каждым таким домом обязательно должно быть полноценное бомбоубежище. В мирное время это, по сути, кладовые для жителей, но все знают, что делать в иной ситуации.

Опыт 1939 года влияет на поддержку Украины

— Насколько присутствует война в Украине в финском информационном пространстве?

— Это очень хороший вопрос. Потому что новости, приходящие из Украины, по-прежнему остаются первополосными. И, в целом, война в Украине уже около двух лет как ушла с первых полос большинства западных газет. В Финляндии все абсолютно не так.

Здесь это по-прежнему очень острая тема, интерес к ней очень большой. Новости из Украины занимают значительное место в медийном пространстве. Потому что Финляндия сама оказалась объектом нападения со стороны Советского Союза в 1939 году, прошла через Зимнюю войну, которая стала одним из ключевых моментов, сформировавших современную финскую нацию.

Поэтому очень многие люди — даже на интуитивном уровне — проводят параллели между тем, что произошло в Финляндии в 1939 году, и тем, что происходит сегодня в Украине.

— А какой вывод они делают? 

— Финляндия потеряла именно развитые территории. Я не могу сказать, что это была огромная территория, но речь идет о районе Карельского перешейка, о городе Выборге. Это был, возможно, второй по уровню развития регион Финляндии на тот момент. Были потеряны и северные регионы, достаточно богатые — там, где сейчас находится российский город Печенга, который до войны был финским городом Петсамо. Там была развита цветная металлургия.

На Финляндию была наложена контрибуция. Страна на тот момент была не очень богатой, да и сейчас, по сравнению со скандинавскими соседями, она не самая богатая. Финляндия была вынуждена платить Советскому Союзу — сначала после 1940 года, затем после 1944-го. Это, безусловно, затормозило ее экономическое развитие.

Позже Советский Союз стал одним из основных рынков для Финляндии — там ситуация была сложнее, но тем не менее. При этом финны никогда не забывали, что, как бы ни складывались отношения с советской Россией или с постсоветской Россией, настоящее место Финляндии — в Европе.

Здесь были и есть люди, которые считают, что, возможно, Финляндии было бы лучше оставаться своего рода мостом, но это абсолютное меньшинство. Большинство и тогда воспринимало навязанный нейтралитет и промежуточный статус как нечто ненормальное.

Мне доводилось встречаться с людьми, и это было очень интересно — с дипломатами, которые пытались открыть первое небольшое “окно” для Финляндии в западный мир. Тогда уже существовал Европейский Союз, но еще в формате сотрудничества, и была Европейская ассоциация свободной торговли, в которую входили северные страны, по-моему, и Лихтенштейн. Они очень аккуратно объясняли Советскому Союзу, что вступление Финляндии в эту организацию не будет носить антисоветского характера. И действительно, оно не носило такого характера, но это был небольшой, однако очень важный шаг к интеграции или реинтеграции Финляндии в западное экономическое и политическое пространство.

Тогдашние обстоятельства не воспринимались как нечто вечное. И даже политика финляндизации, в той мере, в какой это было возможно, была направлена на сохранение демократического характера политической системы страны и на сохранение возможности реинтеграции в Запад, как только появится окно возможностей.

“Море НАТО” или зона международного права

— Когда Финляндия и Швеция стали членами НАТО, в российской политической риторике появилась формулировка о том, что Балтийское море теперь стало внутренним морем НАТО. Действительно, страны, имеющие выход к Балтийскому морю, почти все являются членами НАТО, кроме России. С этой точки зрения, безопасность моря — как логистического военного пространства — насколько это осознается странами Балтии и странами Севера?

— Я думаю, что осознается. Но такие радикальные заявления и метафоры о том, что это теперь “море НАТО”, не совсем корректны. Существует Конвенция ООН по морскому праву, которая регулирует многие вопросы. В соответствии с этим документом нельзя просто так, без причины, перекрыть коммерческий трафик — например, движение судов по Финскому заливу и далее. Это не так просто.

Тем не менее, вопрос безопасности всегда воспринимался серьезно. А сейчас, на фоне дискуссий о том, что делать с так называемым российским теневым флотом, эти вопросы поднимаются еще активнее. И те случаи, о которых вы говорили в начале — повреждение кабелей, различные инциденты — безусловно, остаются в повестке и никуда не исчезают.

Переговоры с режимом Лукашенко — иллюзия

— Беларусь — одна из закрытых диктаторских стран Европы. Тем не менее, в последний год, и даже последние полгода, мы наблюдаем довольно странные явления: Лукашенко освободил значительное количество политических заключенных, активизировал внешнюю политику, ведет контакты с Трампом. Что сейчас происходит в Беларуси? Как вы можете это охарактеризовать?

— Лукашенко пытается разговаривать с Трампом, и Трамп, в свою очередь, пытается выстраивать с ним какой-то диалог. Лукашенко понимает, что его пространство для маневра с каждой неделей сокращается. Он не может не осознавать, что загнал себя в слишком сильную зависимость от России, от Путина, от российских денег.

Но это было неизбежно и не могло закончиться иначе. В критические моменты, когда ему что-то угрожает — как это было перед выборами 2010 года или после выборов 2020 года, на фоне массовых протестов — он делает крен в сторону России. С помощью российской поддержки — дипломатической, силовой, информационной — он проводит внутренние репрессии, укрепляет свою власть, а затем в какой-то момент снова пытается повернуться к Западу и частично деэскалировать отношения.

Он уже делал это несколько раз. Достаточно успешно — в 2008–2010 годах и в 2015–2020 годах. Но сейчас, похоже, он перехитрил сам себя. Запад, по крайней мере Европа, не собирается наступать на те же грабли еще раз.

А США в этом вопросе не играют ведущую роль, поскольку находятся далеко. Сейчас идет дискуссия — прежде всего внутри белорусской эмиграции и оппозиции — о том, стоит ли вести переговоры с Лукашенко. Возможно, за каждый внешний контакт — визит представителя или назначение нового посла — он будет освобождать заключенных. Но это, на мой взгляд, иллюзия. 

Понятно, что люди, уставшие от ощущения безысходности, пытаются искать новые подходы к западной политике. Однако факты говорят о другом: даже сейчас, почти шесть лет спустя после протестов, репрессии не прекращаются. Правозащитники утверждают, что количество новых заключенных растет быстрее, чем освобождаются старые.

Несколько лет назад я сам делал подсчеты: в Беларуси тогда было в 5–6 раз больше политзаключенных, чем во всем Советском Союзе на момент прихода Горбачева к власти. В СССР тогда было примерно 230–250 политзаключенных, а в Беларуси — почти полторы тысячи.

Поэтому Лукашенко пытается торговать ситуацией с политзаключенными, но, на мой взгляд, у него это не очень получается. Мне кажется, что Европа, по крайней мере, свои уроки уже усвоила.

— Какой бы Лукашенко ни был эксцентричный, сейчас, надо признать, его пиар работает блестяще. Аккаунты в соцсетях, где его показывают с собачкой в каких-то бытовых ситуациях, как он ставит на место своих чиновников — все это выглядит как увлекательный сериал. Но, мне кажется, все-таки он очень циничный и рациональный человек. Он все это делает ради собственной безопасности? Или, в конце концов, вспомните его визиты в страны Залива, эти огромные турне, которые он совершал в Азию, в Юго-Восточную Азию — он ищет место, куда скрыться? Как вы считаете?

— Он, прежде всего, человек очень жестокий и злопамятный. Пиар — да, безусловно. Сейчас очень интересный момент. Я формально сравнил тексты Telegram-сообщений с соболезнованиями иранскому президенту по поводу убийства аятоллы Хаменеи.

Путин написал, возможно, даже сам, и там такие слова — “гнусный цинизм”.

По сравнению с этим текст, который выпустила пресс-служба Лукашенко — они, правда, четыре дня не могли его согласовать — оказался вполне округлым, обтекаемым, таким, который сам по себе никого ни на что спровоцировать не может.

Что касается его поездок по миру — он ездит туда, куда может. Существует огромное количество стран, куда он поехать не может. Даже когда его пригласили присоединиться к заседанию Совета мира, которое проводил Трамп, Лукашенко сразу сказал, что не поедет. Первая интерпретация была, что Путин не разрешил.

Лукашенко не может поехать туда, где ему будет некомфортно, где с ним не будут общаться. Сначала говорили, что поедет министр иностранных дел, а потом выяснилось, что якобы американцы не дали ему визу. В это поверить трудно, но, думаю, просто стало понятно, что ехать не нужно.

То есть Лукашенко ездит туда, куда его приглашают. Иногда это Китай, но в основном эти поездки — которых, кстати, стало меньше — в Африку, в арабские страны. Он пытается продвигать экспорт, пытается разжимать те экономические тиски, в которых Беларусь находится из-за своей политики.

Нет, я не думаю, что он ищет убежище для себя и своей семьи. Это более широкий вопрос. Но, безусловно, даже в теоретическом плане проблема в том, что в демократической стране, когда человек уходит от власти — это нормальный процесс, и ему ничего не грозит. А когда от власти уходит диктатор, который десятилетиями удерживал ее, выясняется, что уход для него опасен.

Потому что как только он уходит и ослабляет свою жесткую хватку, нет гарантии, что преемник обеспечит ему безопасность. А возможно, что до этого даже не дойдет — его просто сметут.

—  Есть ли в Беларуси основания говорить о пробуждении?

— Знаете, перед 2020 годом оно, по сути, уже происходило. У нас даже была с коллегой Григорием Нижниковым работа на эту тему, где мы специально анализировали инициативы гражданского общества, связанные с языком.

Язык в известной степени стал маркером политических взглядов. Но Беларуси очень трудно, потому что язык в значительной степени был утрачен. Я помню, что когда я начинал заниматься Беларусью 30 лет назад, может быть, около 10% населения говорили на нем как на языке повседневного общения.

Белорусский язык даже, я бы сказал, в какой-то степени шельмовали. В 1950–60-е годы людей, говорящих по-белорусски, воспринимали как деревенщину: мол, приехали в город, а говорить на нормальном языке так и не научились. И это, конечно, изменилось. 

К выборам 2020 года белорусское общество подошло уже в другом состоянии — состоянии, когда национальное пробуждение набирало обороты.

Все это было подавлено и до сих пор подавлено. Если на уровне школы еще где-то что-то сохраняется, то на уровне вузов сейчас практически ничего нет.

Если Лукашенко не будет, если система изменится, то, по крайней мере, серьезные попытки возродить язык и национальную культуру обязательно будут предприниматься.

Читайте также:

• У них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины: Штефан Мелле о роли российских эмигрантов в Германии
• “Демократия в России — это жар-птица, которую пока не удается поймать”: Андрей Козырев о войне, шантаже РФ и мирных переговорах
• “Россия или развалится, или примет европейские ценности”: историк Юрий Пивоваров о войне, россиянах и исторических параллелях
• Через 10 лет Россия будет напоминать СССР 1980-х: интервью с экономистом Сергеем Алексашенко