Главная
Публикации
У них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины: Штефан Мелле о роли российских эмигрантов в Германии

У них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины: Штефан Мелле о роли российских эмигрантов в Германии

Опубликовано: 3 Мар / 2026 17:32

Штефан Мелле — немецкий общественный деятель, публицист и журналист.

Родился в 1970 году во Франкфурте на востоке Германии, позже переехал в Берлин. С 1996 по 2001 годы изучал славистику и политологию в Свободном университете и Берлинском университете имени Гумбольдта. Год учился в Московском государственном университете.

С конца 1990-х гг. занимается журналистикой. Является одним из инициаторов и основателей Гражданского форума “ЕС — Россия” и Платформы российских антивоенных инициатив. Специалист по России и Восточной Европе.

Штефан Мелле — гость программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.

Ведущий — Сакен Аймурзаев.

https://youtu.be/pPqktCp55A8?si=IfDW8LImVuhWvki8

35 лет объединению Германии: смешанные чувства

— Штефан, мы с вами разговаривали в 2025 году и планировали обсудить юбилей объединения Германии — важную дату в истории. 35 лет как две страны объединились, по сути, завершив процесс холодной войны. Понятно, что сейчас не время громких юбилеев и больших парадов — это ушло в прошлое. Скажите, как рефлексировали в Германии?

— Это был очень смешанный праздник. Мероприятия проходили не только в Берлине, но и регионально, но настроение было неоднозначным. Особенно в Восточной Германии. По сути, что такое объединение? Это было присоединение Восточной Германии к Федеративной Республике.

На самом деле, у жителей ГДР были единственные свободные выборы 18 марта 1990 года, и они в большинстве своем решили: просто присоединимся и все будет нормально. Но потом оказалось, что реальность сложнее. Люди не были готовы, и тем, что они увидели, многие были не удовлетворены, а частично даже шокированы.

Восточная Германия оказалась экономически и институционально слабее, чем предполагали. В свободной гонке она не могла устоять. Был создан “Тройганд” (Treuhandanstalt) — специальный орган, который распродавал, иногда за бесценок, имущество предприятий Восточной Германии. Это означало, что многие предприятия либо исчезли, либо перешли под контроль западных компаний.

Многие потеряли рабочие места и для миллионов людей это был тяжелый удар. Работа — это смысл жизни: зачем я встаю, на что живу, что рассказываю детям. Этот опыт 1990-х годов сказывается до сих пор. Это был не только праздник освобождения и обретения гражданства, но и удар, который нужно было пережить.

Рефлексия сегодня во многом идет о том, правильно ли мы тогда поступили с этим простым присоединением. И, конечно, тогда звучала триумфальность о том, что пришел конец холодной войне, но это было не совсем так.

Остальгия и рост ультраправых

— Побывав в Берлине, я заметил чувство поляризации. Вам не кажется, что у некоторых людей есть ностальгия по тому времени? Может быть, это можно назвать остальгией — по эстетике ГДР. Такого количества ГДР символики я не ожидал увидеть.

— Частично это взгляд туриста, которому такие вещи бросаются в глаза. Но есть и искусственно выращенная идеализация — будто тогда все было хорошо. Вернер Шульц, великий демократ из “Зеленых” и диссидентских кругов, говорил в своей речи: “Слишком много вы говорили другим, что они все время на неправильной стороне. Сначала они были социалистами, потом у них появилась остальгия, потом они стали правыми популистами или радикалами”.

Люди чувствуют, что с ними обращаются неправильно. Им нужно защитить свою биографию, сказать, что их жизнь была ценна. Один адвокат со связями в Штази как-то давно сказал: “Не все было плохо”. Это именно такое представление, которое отличает многих людей в Восточной Германии: они понимают, что не все было хорошо. Очень много не было хорошо. Эту долю, конечно, видят по-разному. Из этой позиции постоянной защиты появляется часть поляризации.

С этим нужно быть очень осторожными. В 2026 году мы можем оказаться в ситуации, когда в трех восточных федеральных землях к власти могут прийти, или получить большинство, ультраправые из “Альтернативы для Германии” (AfD). Даже во Восточной Германии почти везде, если не считать большие города, они выше 30%, много где выше 40%, где-то доходит за 50%. “Альтернатива для Германии” сейчас — это самая большая оппозиционная партия в немецком Бундестаге

Левые движения в Германии

— А что с другой половиной спектра? Берлин все-таки во многом левый город. Как себя чувствуют левые?

— Это интересный феномен. Казалось, что Левая партия (Die Linke) умирает. Часть электората ушла за Сарой Вагенкнехт (немецкий политик, член Левой партии Германии, — ред.), которая создала свой союз, странным образом позиционируя себя одновременно и как левая, и как правая. Она набрала до 12% на первых выборах.

Традиционные левые, решив конфликт с Вагенкнехт, вдруг начали оживать. Они взяли на себя функции социал-демократов, которые сейчас выглядят очень слабо (рейтинг СДПГ упал до 15-16%). В больших городах — Гамбурге, Берлине, Кельне — левые сейчас достаточно сильны. В Берлине они даже борются за первое место. Люди помнят их участие в правительстве города, их вклад в культуру и социальный сектор.

Однако все эти партии в Германии раздирают внутренние дискуссии: как относиться к Трампу, к Путину, к войне в Украине, к миллиардным расходам на вооружение. Коалиции строить очень сложно.

Дело в том, что сейчас это самые существенные вопросы. Они касаются безопасности и внешней политики, касаются, так сказать, морали и нравственности, и, конечно, бюджетов.

Мы все помним 1980-е годы, когда был достигнут действительно исторический успех: удалось перейти от гонки вооружений к каким-то договоренностям. И вот буквально на днях мы потеряли еще один из последних плодов того времени — New START (договор о сокращении стратегических наступательных вооружений между Россией и США от июля 1991 г., — ред.). В принципе это был один из хороших итогов и перестройки, и того нового начала между Западом и Востоком, как это тогда называлось.

С тех пор все эти конфигурации сильно изменились. Тогда движение за мир выступало за разоружение и уменьшение рисков. Но тогда и не было войны, по крайней мере в Европе. Сейчас ситуация реально другая.

Поэтому, например, особенно в левом спектре Германии, думаю, это касается и других стран ЕС, — помнят свою “добрую” историю 1980-х, даже 1970-х годов. Даже “зеленые” движения тогда вышли на политическую сцену как сугубо пацифистские.

Пацифизм: историческое наследие и современные вызовы

— Вы упомянули гонку вооружений. Сейчас пацифизм в Германии — он искусственный или исходит от самого народа? Канцлер Фридрих Мерц выглядит очень уверенным и сильным политиком. Но что делать с пацифизмом? Нельзя допустить, что он стал инструментом для России: “мир ради мира”, но война продолжается.

— Это очень сложная и комплексная вещь. Пацифизм — уважаемое чувство и убеждение. Я сам долгие годы был убежденным пацифистом, выбрал альтернативную гражданскую службу в начале 1990-х. Это было естественным выводом из уроков Второй мировой войны: насилие порождает насилие.

Ощущение “Больше никогда” было фундаментом немецкого общества. Мы отошли от войны как можно дальше. Все, что “пахло” войной, мы отвергали и говорили, что это не для нас.

Но сегодня это чувство инструментализируется. Кто-то приходит и говорит: “Вот это твое убеждение правильное, а поддержка Украины оружием — это новая война, это не наша вина”. На Александрплац в Берлине я видел строительный забор, где шла настоящая война граффити. Кто-то написал: “Это не наша война”. Другой человек зачеркнул “не”, получилось: “Это наша война”. Потом снова перекрасили.

Ведь необходимо соблюдение международного права, соблюдение прав отдельных стран. Нужно, чтобы между странами было равноправие, а не так, чтобы большая страна могла претендовать на какую-то сферу влияния, а маленькие, которые по несчастью там находятся, должны были подчиняться.

Уроки ведь на самом деле шире и глубже, чем просто идея ненасилия. Ненасилие — да, но вопрос в том, какие ценности и при каких условиях мы отстаиваем. В Германии многим пришлось довольно долго приходить к пониманию и к выводу, что Украина действительно борется за свое, потому что она защищает себя от нападения.

Кто-то этого не признает и говорит: “Опять вмешиваются американцы, это же их оружие, без этого все бы давно закончилось”. Такие, в принципе, довольно нелепые позиции тоже существуют.

Украинские беженцы в Германии

— Еще одна важная тема — украинские беженцы. Насколько это вызов для общества сейчас?

— Дискуссии вокруг мигрантов ведутся давно, но они касались в первую очередь беженцев из Сирии и Афганистана, которые приехали в 2015-2016 годах. Правительство под канцлером Фридрихом Мерцем решительно взялось за уменьшение миграционных потоков. Насколько это все еще именно “потоки” — вопрос спорный. Иногда дело доходит почти до абсурда: отдельных людей не пускают, потому что если это станет публичным, будет выглядеть так, будто они снова кого-то принимают.

Речь идет, например, о 2 тыс. афганцев, которым приезд был обещан еще при старом правительстве за то, что они действительно сотрудничали с немецкими и другими армиями во время их присутствия в Афганистане. Хотя сейчас там, при Талибане, для них реально смертельно опасная ситуация.

Это касается и нескольких сотен людей из России, которые действительно гонимы режимом и уже получили официальное подтверждение от немецкого правительства. Но они сидят почти год и ничего не происходит.

Что касается украинцев и украинок, то им действительно сочувствовали, особенно в 2022-2023 годах. Готовность общества принимать беженцев из Украины была огромной. Германия, как и Польша, приняла более 1 млн человек.

Сейчас прошло четыре года, и уже ставится вопрос: что дальше? В какой перспективе на это смотреть? С точки зрения интеграции, люди хотя бы частично встраиваются. Есть данные, что почти половина уже где-то нашла работу или подработку. Во многом прошел период первоначальной адаптации — не полной, конечно, но по крайней мере овладения немецким языком. Многие уже говорят по-немецки, дети — тем более.

— В Германии практически невозможно не учить язык и не искать работу — это условие пребывания.

— Верно, но украинцев это касалось в меньшей мере, так как у них был особый статус временной защиты, а не статус просителей убежища. Сейчас идут дискуссии о том, чтобы уравнять выплаты украинцам с другими беженцами. У нас бюджетный кризис, и требования к интеграции ужесточаются.

Это называется duldung — особый статус, при котором человека, в принципе, должны выслать обратно, но пока этого не делают по тем или иным обстоятельствам. Сейчас стараются применять это чаще — во многом для показухи, чтобы создавалось впечатление: “Мы вас услышали, дорогие немцы, дорогие избиратели AfD, мы вас слышим, мы идем этим путем”. Но дается это очень трудно.

Как сейчас кого-то отправлять, например, в Сирию, где все по-прежнему выглядит страшно, где разные милиции продолжают бороться друг с другом, и о стабильности речи не идет? Тем не менее многие в Германии думают: “Ох, столько у нас людей из Сирии, пусть едут домой, там ведь уже нет диктатора”.

Что касается привилегий, тех добавок, облегчений и упрощений, которые дали украинцам, то они сейчас тоже в центре дискуссии. Может быть, их уменьшить, чтобы у них было столько же денег, сколько у других беженцев? В Германии ведь бюджетный кризис.

Эта тема усиливается как раз потому, что прошло уже четыре года, и возникает ощущение, что нужно какое-то решение. Уже понимают, что часть людей не вернется и сами люди это тоже понимают. Это абсолютно естественно. Но в ситуации войны это очень сложно аргументировать в Германии.

Здесь возникают слабые места, в том числе у канцлера, который снова должен объяснять: почему мы их всех принимаем, всем что-то платим, кого-то учим языку? Что дальше?

Перспектива сейчас непонятна. И это связано, в том числе, с бесконечными, пока безрезультатными переговорами, которые к миру все еще не приводят.

Роль российских демократических эмигрантов

— Хотел отдать должное немецкому правительству и обществу: я заметил, насколько тонко, хирургически разделили приехавших украинцев и антивоенных россиян, чтобы не было напряжения.

— Такое понимание есть. Сверху был посыл: следите за этим, учитывайте психологическое состояние украинцев, у которых дома война. Нельзя всех уравнивать. Не все русские — преступники. Но в то же время есть важное требование к россиянам.

Очень важно, чтобы и россияне, которые приезжают как эмигранты и иногда действительно как антивоенные активисты, все равно понимали естественную перспективу украинцев. В принципе, у них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины. Я считаю, что это их главная задача, а все остальное — второстепенно или третьестепенно.

И на самом деле это важно не только с точки зрения нравственности, но и потому, что происходит разрушение страны, убийства людей. После четырех лет полномасштабного вторжения даже самым старательным журналистам трудно каждый день так сообщать новости, чтобы страшная война не исчезала из поля зрения, из памяти и из ощущения.