Сегодня в 12:09
Сергей Алексашенко — российский экономист, бывший заместитель главы Центрального банка РФ.
Родился в 1959 году в Московской области. Окончил экономический факультет МГУ. В середине 1990-х занимал должность первого зампредседателя Центробанка РФ, отвечал за денежную и валютную политику страны. Является членом совета директоров фонда “Свободная Россия” и соучредителем фонда Бориса Немцова “За свободу”.
С 2013 года осел в США. С 2014 года осуждает войну России против Украины. С 2018 года российские власти объявили Алексашенко в розыск. Летом 2023 года Минюст РФ внес его в список “иноагентов”.
Сергей Алексашенко — гость очередного выпуска программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.
Ведущий — Сакен Аймурзаев.
Главные ограничения роста: демография, деньги и технологии
— Хотел начать наш разговор с доклада, который вышел осенью. Вы соавтор этого большого исследования. Есть первый доклад, который назывался “Надежный тыл диктатора”. И вот в октябре 2025 года вышел второй, называется “Наследие диктатора. Новый застой”. Почему застой? Почему это слово выбрано как резюме того, о чем вы и ваши соавторы, исследователи, пишете?
— Заголовок должен быть коротким, ярким и понятным. И в этом отношении слово “застой” для большинства читателей, которые интересуются политикой, интересуются историей, достаточно хорошо понятно. У него есть очень сильная ассоциация с последним десятилетием жизни Советского Союза.
Время до 1988 года, до начала перестройки, до начала разрушения системы — это период, когда внешне сохраняется иллюзия благополучия, но на самом деле никакого развития не происходит и все проблемы только накапливаются.
Когда мы написали текст доклада, у нас были горячие дискуссии относительно того, что же поставить в заголовок. Мы договорились, что слово “застой” очень хорошо понятно русскоязычной публике. Оказалось, что это хуже работает на англоязычную аудиторию — им приходится больше объяснять, что это такое, потому что они уже, конечно, не помнят таких исторических подробностей.
Тем не менее, нам кажется, что сама суть проблемы, которую мы выносим на обсуждение, то видение будущего, которое мы нарисовали, этим словом хорошо описывается.
— Какие основные признаки этого застоя вы бы выделили?
— Год назад другой доклад под названием “Надежный тыл диктатора”, где мы пытались выступить в роли патологоанатомов и рассказать о том, как устроена российская экономика, что она намного более устойчивая, чем многим бы хотелось, и уж точно она не стоит на грани краха, о котором мы слышим уже четыре года подряд.
Буквально с первого дня российского вторжения в Украину можно найти заявления экспертов, что сейчас российская экономика рухнет. И в этом отношении я бы сказал так: критика, которая на нас обрушилась, или даже помои, которые на нас обрушились после предыдущего доклада, были гораздо более интенсивными.
Я понимаю, что мне тоже хочется, чтобы Путин проиграл, мне тоже хочется, чтобы Украина одержала победу, мне не хочется, чтобы путинский режим выстоял. Но когда мы пишем аналитические работы, когда мы выступаем в роли экспертов, мы свои личные пристрастия должны отложить в сторону. Служенье муз не терпит суеты. И в этом отношении в прошлом году, в докладе осенью 2024 года, мы провели такое патологоанатомическое исследование: разложили причины устойчивости, объяснили, почему российская экономика устойчива.
В этом году повторять то же самое не имеет смысла. Мы написали, что принципиально ничего не изменилось и прошедший год лишь подтвердил правоту наших выводов: путинская экономика достаточно устойчива, она адаптивна, у нее есть ресурсы выживания.
В частности, тема, которая всплыла уже после выпуска доклада, что у России образовался большой бюджетный дефицит в 2025 году. Во-первых, он возник из-за непредсказуемого поведения российского рубля, а во-вторых, российские власти достаточно быстро на это отреагировали повышением налогов. И это, надо сказать, не вызвало никакого общественного протеста, не вызвало недовольства ни со стороны населения, ни со стороны бизнеса. Побурчали немного, но в целом проглотили.
Это говорит о том, что у системы есть ресурсы выживания, есть ресурсы укрепления тех конструкций, на которых она держится. В этом отношении писать еще раз то же самое неинтересно, жевано и невкусно. И мы решили сделать анализ, заглянуть вперед, построить некую “машину времени” и посмотреть, что случится через 10 лет.
10 лет мы выбрали, с одной стороны, достаточно произвольно, потому что это горизонт, который позволяет забыть о сиюминутных проблемах. Ты можешь нарисовать движение из точки А в точку Б. Есть точка А, есть точка Б. Потом попытаться объяснить, почему это движение произойдет.
А с другой стороны, мы привязались к тому, что в 2036 году заканчивается срок президентских полномочий Путина по действующей версии Конституции. Вполне вероятно, что он придумает что-то еще, чтобы остаться у власти, но это неважно.
Предположим, у Путина заканчивается срок. Либо он остается у власти и получает российскую экономику в определенном состоянии, либо передает ее кому-то другому — своему наследнику. И важно понять, в каком состоянии он ее передает.
В этом отношении мы прошлись по основным блокам, которые обеспечивают экономический рост, экономическое благополучие и развитие страны: финансовые ресурсы, человеческие ресурсы, технологические ресурсы, взаимодействие с внешним миром, человеческий капитал.
Мы заложили гипотезу, что на этом десятилетнем интервале война закончится. Мы не знаем, когда она закончится, мы не знаем, на каких условиях, но исходим из того, что это произойдет: может быть завтра, может быть через 9 лет и 9 месяцев — никто не знает.
Потому что если мы включаем в прогноз сценарий бесконечной войны, мы сразу увязаем в сложном геополитическом моделировании со множеством условий. Понятно, что война искажает экономические тренды, перекраивает экономику и замутняет наше восприятие. Поэтому мы осознанно приняли решение тему войны отложить в сторону и считать, что она закончится.
И когда мы подвели итог, мы увидели, что серьезных ресурсов для развития не будет. Не будет человеческих ресурсов, потому что демография плохая. Не будет финансовых ресурсов. потому что высвобождение средств после войны окажется ограниченным: Путину придется восполнять запасы вооружений, иначе система не выживет.
Ему нужно будет решать судьбу тех, кто вернулся с фронта — раненых, покалеченных, выплачивать пособия, налаживать систему медицинского и социального обеспечения. То есть послевоенные расходы все равно останутся.
Количество денег, которое Минфин получит в свое распоряжение, будет крайне незначительным и не сможет стать триггером развития российской экономики. А самое главное — мы считаем, что в долгосрочной, десятилетней перспективе основным тормозом устойчивого экономического роста для России станет отсутствие доступа к технологиям и современному капиталу.
Санкции, в частности, технологические ограничения, запрет на импорт оборудования, высокие политические риски для частного бизнеса — все это невозможно точно посчитать сегодня в процентах ВВП.
Но на горизонте 10 лет становится очевидно: отсутствие технологического развития и прогресса является серьезным тормозом. И когда все это складываешь, получается, что предел экономического роста — примерно 1,5-2% в год, и это предел желаемого.
Мы считаем, что через 10 лет Россию ждет ситуация, наиболее близкая по аналогии к Советскому Союзу 1980-х годов.
— Если говорить о главном источнике, живительном источнике этой российской экономики — о нефтегазовых деньгах, если сравнивать поздний Советский Союз и сейчас позднего Путина, что тут есть общего? Тогда цены были совсем другими, и Советский Союз тоже не мог продавать свои ресурсы, куда хотел.
— Я бы не стал сравнивать нефтяные проблемы второй половины 1980-х с проблемами российского бюджета сегодня. В Советском Союзе не было рыночной экономики, и та валютная выручка, которая поступала от экспорта нефти или чего бы то ни было другого, поступала в распоряжение Госплана, который распределял ее по валютному плану и тем, кому считал нужным.
И если Госплан считал нужным, что нефтяникам нужно купить трубы, которые в Советском Союзе не производились, то им давали деньги. Если считали, что важнее купить медикаменты, зерно или что-то еще, например, компьютеры, то, соответственно, нефтяники денег не получали, а получали те, кто импортировал медикаменты, зерно, компьютеры и так далее.
А в середине 1980-х годов случился обвал цен на нефть, причем серьезный, радикальный, и нефтяные доходы, экспортная выручка Советского Союза резко упали. И у Госплана валютных ресурсов стало гораздо меньше, и нефтяники попали под нож.
Эта система абсолютно негибкая, административная — это, собственно говоря, замкнутый круг: цены на нефть упали — упала валютная выручка; упала валютная выручка — нельзя купить трубы; нельзя купить трубы — нельзя бурить; нельзя бурить — нефти меньше, а цены и так низкие.
И вот этот весь коллапс, такой кризис возникал потому, что экономика не могла быстро приспосабливаться к изменяющимся условиям, ведь каждый раз нужно было бюрократическое решение.
В этом отношении в российской экономике все не так. Российская экономика в 1990-е годы была перестроена, и та система, которая постоянно воспроизводила дефицит, исчезла. Главный инструмент устойчивости — это то, что экономика носит рыночный характер, у нее свободные цены. Есть дефицит — цены растут. Есть избыток — цены падают. И это автоматическое приспособление экономики к изменяющимся условиям является принципиальным отличием рыночной экономики от плановой.
И в этом отношении да, нефть по-прежнему является, не скажу, что кардинальной, но важной опорой российского бюджета. Если мы посмотрим на 2013, 2016, 2018 годы, то в этот момент нефтегазовые доходы составляли половину доходов федерального бюджета. То есть реально половину. Это была мощная зависимость бюджета от нефтяных денег.
Сейчас, по итогам 2025 года, — чуть больше 20%. То есть это все равно много, но это уже не 50%. А дальше нужно вспомнить, что за эти годы два раза повышалась ставка НДС, повышалась ставка налога на прибыль, регулярно индексируются акцизы, повышается ставка подоходного налога. И все эти деньги собираются в федеральный бюджет, и у него появляются какие-то другие источники доходов.
— А почему в Кремле не вернулись к Госплану? Можно же сейчас просто взять и росчерком пера сказать: вот будет Госплан, чтобы полностью перевести режим на ручное управление.
— Во-первых, Путин достаточно умен, чтобы не доверять экономику генералу ФСБ. То есть о нем можно думать все что угодно, любые эпитеты на него вешать, многие из которых будут абсолютно справедливыми, но он пока еще понимает: пироги лучше печь пирожнику, а сапоги шить сапожнику.
Это ему хорошо понятно. И посмотрите: все его назначения и в Минфин, и в Минэкономики, и в Центральный банк — это достаточно профессиональные экономисты. Нельзя сказать, что там есть хоть один генерал ФСБ — ни генерала, ни подполковника вы там не найдете. Он понимает, кто чем должен заниматься.
А второе — почему нельзя создать Госплан. Потому что уже нет системы прямого подчинения. Советская система строилась на том, что каждое предприятие подчинялось своему министерству. Все предприятия были государственной, общенародной собственностью.
Директора назначало министерство, снимало министерство, а директоров крупнейших предприятий назначал ЦК КПСС. И в этом отношении вся система административного подчинения была на этом построена.
В России есть секторы, где очень большая роль государства, например, банковский сектор, где около 80% приходится на государство. Или энергетика — там, наверное, 70-75%. Или железные дороги, где почти 100%.
А есть полностью частные секторы, например, торговля, производство стали. Вы представляете себе производство стали в частных руках в Советском Союзе? Нет, конечно.
Поэтому, когда у вас нет системы принуждения, когда вы не можете заставлять директоров выполнять приказы, у вас не получится создать Госплан.
Ну и последнее — нет таких людей. Нет людей, которые понимают, как это должно работать. Ведь Госплан — это была огромная машина, которая обрабатывала колоссальные объемы информации. Он был ядром системы, ее стержнем.
А еще был Госснаб, был Госкомцен, был Госкомтруд, который устанавливал зарплаты. Были отраслевые министерства, которые постоянно собирали информацию, корректировали планы, меняли, утрясали, сдвигали решения, принятые на местах.
Просто эту систему, я думаю, даже теоретически сейчас невозможно построить. Вы не найдете такого количества бюрократов, которые понимают, о чем идет речь и как все это можно реализовать.
— Когда вы исследуете состояние в России, делаете поправку, учитываете, что цифры могут быть искаженными?
— Есть достаточно уважаемый институт — Стокгольмский институт исследования проблем мира SIPRI, Институт военных исследований, который сравнивает военные бюджеты разных стран. В том числе он проводит подсчет российских военных расходов по методологии, по которой считаются военные расходы стран НАТО.
Там есть дельта, которая составляет где-то один, может быть чуть больше, она меняется от года к году — от одного до полутора процентов ВВП. То есть если брать всю довоенную статистику, вы берете данные SIPRI, понимаете, что они используют все доступные им ресурсы западных разведок, и сравниваете с траекторией, которую рисовало российское Министерство финансов, — и получается достаточно стабильная дельта, которая объяснима.
Сколько тратится денег на войну сейчас? Действительно, это мало кому известно. Причем у меня есть ощущение, этого не знает даже российский министр обороны Андрей Белоусов, потому что на коллегии Министерства обороны в конце 2025 года он назвал цифру военных расходов — 7% ВВП, которая вообще не очень понятна: как она помещается в бюджете и где ее там можно спрятать.
Есть, конечно, всевозможные трюки — арифметические, статистические, бюрократические. Например, когда вы платите пенсию увеченному солдату, который вернулся с фронта и получает ее как пенсионер — это военные расходы или не военные?
То есть всегда есть какой-то люфт, который вы должны трактовать так или иначе. Но когда вы даете цифру, вы должны объяснить, как вы ее получили. Что касается общего отношения к российской статистике, действительно, в ней много пробелов. Начнем с того, что нет детализированных данных по расходам бюджета. Минфин перестал давать какую-либо разбивку расходов, и все, чем мы пользуемся, это некий план, который мы видим при утверждении бюджета.
Насколько этот план соответствует факту, насколько он выполняется или изменяется, мы не знаем. Более того, мы знаем, что у правительства есть возможность в любой момент изменить и перераспределить бюджетные расходы.
Можно обмануть, ввести в заблуждение, но нельзя обманывать вечно. Если вы, как министр финансов, или как Путин, или как Мишустин, забираете деньги, например, из системы образования и тратите их на войну, то через какое-то время профессора и студенты начнут говорить, что в аудиториях нет света, они замерзают, потому что нет отопления, что нет учебников, отключили интернет. Или врачи начнут говорить, что у них нет медикаментов. То есть появятся косвенные свидетельства того, что деньги откуда-то забрали и увели неизвестно куда, а дальше мы уже выдвигаем гипотезу, куда именно.
В современном информационном пространстве это спрятать невозможно. Они могут публиковать не все, но полностью скрыть последствия нельзя. Центральный банк, кстати, публикует очень много данных. На мой взгляд, там есть много лишнего — если бы они публиковали меньше, то, возможно, было бы проще разбираться.
Есть большие претензии у общественного мнения к данным Росстата. Как правило, они касаются инфляции. Что бы не сказал Росстат, например, что инфляция составила 5,5%, сразу появляется огромное количество комментариев: “Что вы говорите, у меня инфляция 15%, у меня 30%” и так далее.
У меня на это есть очень простой ответ: инфляция у каждого своя. Потому что она считается по потребительской корзине. В зависимости от того, что вы покупаете, где вы покупаете, в каких магазинах — отечественное или импортное, много или мало, летаете ли вы за границу или нет, какую одежду покупаете, на какой машине ездите, — у вас будет одна инфляция, у меня — другая.
И это нормальный, объективный процесс. Росстат, как и Укрстат, дает среднюю температуру по больнице — он усредняет и говорит, что она вот такая. И то, что ваша личная температура может не совпадать со средней, — это нормально. Я бы даже сказал, что это скорее редкость, если ваша личная “температура” совпадает со средней, когда речь идет о десятках миллионов людей — 145 млн в России или, скажем, 30-35 млн в Украине.
Но самое главное — понимая, как работает российская бюрократия, как работает Росстат, я убежден, что и Путин, и Мишустин, и Набиуллина принимают решения, исходя именно из данных Росстата.
Потому что невозможно вести две параллельные статистические системы и ни разу не проколоться — так не бывает.
Предположим, у Росстата инфляция 5,6%, а Набиуллина получила “реальную” цифру, где инфляция разогналась до 8-9%. Тогда на заседании совета директоров ей пришлось бы объяснять, что решения принимаются на основе одних данных, хотя реальные — другие.
В такой ситуации вся денежная и бюджетная политика выйдут из-под контроля. Поэтому для меня, почему я опираюсь на данные Росстата в этом, и во многих других вопросах, — потому что это помогает понять логику властей. Они принимают решения, исходя из той информации, которую дает Росстат.
Любой человек может делать свои выводы: верить или не верить, придумывать свои оценки инфляции, темпов производства, уровня безработицы. Но он будет жить в своей системе координат — возможно, даже с правильной информацией.
А Путин, Мишустин, Набиуллина, Силуанов принимают решения, исходя из другой информации. И если вы хотите понять их логику, вы должны находиться в их системе координат.
Что будет, если Россия пойдет на Казахстан
— Еще один из выводов доклада — разворот российской экономики, в том числе и ресурсов, в сторону Востока, Азии. Когда слышишь от пропагандистов предложения пойти на Казахстан, заняться северными областями Казахстана — если на это безумие пойдет российское руководство, как это ударит по России?
— Это бы очень сильно ударило по России, в первую очередь из-за того, что в Казахстане, как и во всей Центральной Азии, очень велики китайские экономические интересы. То есть, по большому счету, страны Центральной Азии имеют два “зонтика”: экономический “зонтик” от Китая и “зонтик” безопасности от России. Или силовой “зонтик” — как угодно это можно назвать.
Мы это видели, когда в январе 2021 года Токаев только пришел к власти, и в Казахстане были волнения — или протесты, или попытки его смещения. Он же не обратился к Китаю, он обратился к Путину, и Путин помог ему, ввел свои войска и нормализовал ситуацию, взял ее под контроль.
То есть этот силовой “зонтик” со стороны России, гарантия безопасности, для стран Центральной Азии очень важен, потому что там везде авторитарные, персоналистские режимы, где устойчивость системы сильно зависит от того, есть ли у тебя силовики, готовые тебя поддержать.
В этом отношении Путин — главный силовик. Для любого президента любой страны Центральной Азии хорошие отношения с Путиным — это залог устойчивости и сохранения власти. Но при этом Путин, или Россия — правильнее сказать, не может этим странам дать практически ничего. Она не может дать им технологии, не может дать им рынки сбыта, потому что, как правило, это сырьевые экономики — нефть, газ, металлы, и у России всего этого самой достаточно.
Она не может дать инвестиции, не может дать деньги. Поэтому деньги, технологии, рынки сбыта приходят из Китая.
И в этом отношении экономические связи Казахстана, Узбекистана, Туркменистана с Китаем в разы прочнее, чем экономические связи с Россией.
И поверить в то, что Путин возьмет и “заберет” Казахстан, а Си или кто там будет в Пекине, просто скажет: “Володя, молодец, как ты хорошо сделал”, — невозможно. Китай не вкладывал десятки миллиардов долларов для того, чтобы это просто отдать.
Поэтому первое, что произойдет, — это резкое обострение отношений с Китаем.
А, как мы знаем, сегодня Китай, по большому счету, — спасательный круг для российской экономики. Поэтому без серьезных последствий это не обойдется.
Китай как ключевой экономический партнер и одновременно риск
— То есть зависимость от “глобальной Азии” действительно очень серьезная?
— Не от глобальной Азии, а конкретно от Китая. Но это не должно быть удивительно. Ведь доля Китая в мировом ВВП где-то 15-17%. А доля Китая в мировом промышленном производстве, то есть в производстве вещей, — около 30%. И поверить, что весь мир покупает 30% материальных товаров в Китае, а Россия в Китае не покупает ничего — невозможно. А где она еще будет покупать? Кто ей все это будет продавать?
Тем более Европа закрыла все торговые связи, и выход из европейских санкций, восстановление нормальных экономических отношений с Европой точно растянется на годы. А уж если Путин начнет новую войну с Казахстаном, о снятии санкций от Европы можно будет просто забыть.
Поэтому это будет обвал. Я уже не говорю о том, что Китай — крупнейший потребитель российских ресурсов. Китай потребляет около 35% экспортируемой российской нефти.
Смешно, но Китай сейчас потребляет две трети экспортируемого российского газа. Потому что европейский рынок исчез, есть “Сила Сибири”, а небольшая часть идет через “Турецкий поток” в страны Юго-Восточной Европы. Китай потребляет огромное количество российского никеля, серебра, меди. И если Путин скажет: “Мне наплевать на твои экономические интересы, на твои инвестиции”, Китай просто все это перекроет.
Проблема экономических отношений России с Китаем состоит в том, что у России есть конкуренты — другие страны, которые тоже поставляют Китаю ресурсы. Россия — не единственный производитель нефти, меди, стали, угля или чего-либо еще. У Китая всегда есть выбор, у кого это купить.
Покупать у России выгоднее, потому что есть скидки на нефть, проще из-за общей границы, есть железная дорога, короткое транспортное плечо через порты — у России есть преимущества как поставщика. Но если политические отношения испортятся, все это можно быстро перекрыть и начать покупать в других местах.
А вот куда Россия со всем этим пойдет? Россия прекратила поставки газа в Европу — и все, газопроводы закрылись. Хорошо, если Китай перекроет “Силу Сибири” — вы же не развернете газопровод в другую сторону. То же самое с нефтепроводом, который идет из Сибири к Тихому океану с ответвлением на Китай. Поэтому, конечно, для России экономические последствия такой авантюры будут просто катастрофическими.
— Почему после войн в XX веке многие экономики росли? Такой дилетантский взгляд: Япония — проигравшая, но экономическое чудо; Германия — проигравшая, но успешная; США, Великобритания — после серьезных военных потрясений как будто стали жить лучше. В чем секрет этого?
— Я перефразирую Льва Толстого и скажу, что все послевоенные страны счастливы, но каждая по-своему. В войне они несчастливы примерно одинаково, потому что это бессмысленная трата ресурсов, а послевоенный успех объясняется индивидуальными причинами.
Начнем с того, что после Второй мировой войны экономика США находилась в депрессии: было два года очень глубокого спада. Потому что военное производство остановилось, а это вычет из ВВП и промышленного производства.
Пришло большое количество демобилизованных солдат, у которых не было работы, они были безработными. Налоги упали, дефицит вырос, инфляция выросла. И первые полтора года — вторая половина 1945-го и 1946 год — это был серьезный экономический кризис.
Другое дело, что потом двигателем восстановления американской экономики стало появление рабочей силы. Солдаты вернулись с фронта, пришли на заводы и фабрики. Освободились производственные мощности.
Нужно помнить, что середина XX века с технологической точки зрения была гораздо примитивнее, чем сегодня. Условно говоря, завод, который выпускал танки, мог достаточно быстро начать выпускать тракторы — и наоборот. То же самое было и в Советском Союзе, и в Америке.
Во время войны в США прекратился выпуск автомобилей, холодильников, кондиционеров, практически остановилось жилищное строительство. Когда война закончилась, все эти секторы получили огромный спрос. Люди вернулись к работе, начали получать зарплату и через какое-то время начали покупать.
Я не помню точные цифры, но в 1947-1950 годах, за четыре года, каждая пятая американская семья купила себе холодильник. Это показывает масштаб отложенного спроса, который и стал двигателем экономики.
С Японией и Германией — другая история. Известен план Маршалла для Европы. Но надо напомнить, что изначально он задумывался для стран, пострадавших от войны, и Германию в него сначала не планировали включать. Для Японии вообще ничего не было.
Но по разным причинам, с обеих сторон — и Япония, и Германия, с одной стороны, и США — с другой, решили, что эти страны станут политическими, экономическими и военными союзниками США.
Этого политического решения оказалось достаточно. Япония стала базой для американской промышленности и армии во время Корейской войны. Германия стала мотором европейской экономики в рамках плана Маршалла. При этом существовали политические ограничения: отсутствие собственной армии, жесткий политический контроль, контроль за законодательством — фактически режим оккупации, пусть и в мягкой форме.
Но обе стороны согласились на это: и Япония, и Германия сказали — да, мы хотим быть вашими партнерами, вашими союзниками. И успех был связан именно с этим: с одной стороны, с политическим решением США поддержать эти страны, а с другой — с готовностью самих стран стать союзниками.
Читайте также:
У них нет другой задачи, кроме как организовать поддержку Украины: Штефан Мелле о роли российских эмигрантов в Германии
Скачивай приложение FREEДОМ в Google Play и App Store
Не пропусти наши видео на YouTube-канале FREEДОМ
Если заблокирован доступ к сайту и соцсетям FREEДОМ — алгоритм действий
