Украина сегодня — это энергия жизни, а не выживания: интервью с режиссером Владиславом Троицким

Владислав Троицкий — театральный режиссер и драматург. Родился в 1964 году в России. В 11-летнем возрасте с родителями переехал в Украину. Получил высшее образование в Киевском политехническом институте. Позже учился в Российской академии театрального искусства. В начале 1990-х основал Центр современного искусства “ДАХ”. С 2003 по 2006 года преподавал в Киевском государственном университете кино и телевидения им. Карпенко-Карого. Основатель известной этно-хаос группы “Даха Браха” и фестиваля современного искусства “ГогольFest”.  

Владислав Троицкий — гость нового выпуска проекта “Люди доброй воли” с ведущим Сакеном Аймурзаевым на телеканале FREEДОМ. 

Европа потеряла ощущение правды

— Мы сейчас находимся в Центре современного искусства “ДАХ”. Почему ты решил вернуться в эти свои стены? 

— Дом — это дом. Это и название “ДАХ”, и место силы. Вообще ощущение, когда ты возвращаешься в Украину, и хотя видишь усталость людей, но при этом ощущаешь дух. На самом деле — и ощущение правды, такое глубинное ощущение правды, которое Европа практически потеряла.

— Правды или правоты?

— Правды. Хотя правда, правота — это, конечно, синонимы. Тут не розовые единороги бегают, куча своих вопросов есть, но при этом я здесь ощущаю настоящую энергию. Энергию жизни, не выживания. При том, что сейчас непростые времена в Киеве, холодно, действительно непросто выживать. Но одновременно есть ощущение, что мы стоим, и за нами есть правда. И внутри есть какая-то человечность и есть ценности. Это для меня очень важно.

— Ты сейчас коротко сказал, что Европа что-то потеряла, когда мы говорили о правде. Что именно она потеряла?

— Я где-то наткнулся на новость о Валдайском клубе — есть такая дьявольская организация, где собираются “упыри” и обсуждают, как вообще все гадить миру. И там была озвучена концепция — сеять хаос. А ведь технология методологов, технология рефлекторного управления действительно очень эффективна.

И буквально пару недель назад директор MI-6, британской разведки, сказал, что Россия действительно сеет хаос. И ты понимаешь: что-то должно это сдерживать.

В Европе, кроме реванша крайне правых, идет “коричневая” волна, неонацистская, и она захлестывает Европу. Причем, как ни странно, особенно на восточных границах — Польша, Чехия. Когда ты понимаешь, что один из главных националистов Чехии — этнический японец. Это немножко сюрреалистично, но жизнь есть жизнь.

И в этом плане Европа, вообще западный мир, растерялся. Потому что ценности — свобода, демократия — стали просто словами, жупелами, за которыми нет ощущения сердцем. Можно много говорить, но они не понимают, что это такое.

Более того, если ты чуть-чуть пообщался в Европе, понимаешь: немецкая, французская, любая европейская бюрократия — это символ свободы. Я за три года во Франции получил писем больше, чем за всю жизнь, от всяких официальных и неофициальных структур. Я спрашиваю художников: “А что вы хотите сказать артистам?” Они отвечают: “А что режиссер скажет?”. Я говорю: “А у тебя лично, как у человека, есть что сказать?” — и в ответ тишина.

— То есть техника есть.

— Все, что угодно. “Да, я могу выполнить, что мне скажут”. Или они впадают в левацкие идеи — типа “беги, круши все”, и это якобы справедливость. Это симулятор свободы. Я люблю сравнивать: у нас была революция 2014 года, Майдан. Сколько у нас было разбито витрин, сожжено машин? И что происходит, когда любой протест происходит в Германии, во Франции, вообще в Европе. И ты понимаешь: у нас это был дом, и его берегли. Даже когда снимали брусчатку — не разрушали.

Противодействие хаосу, который генерирует Россия и вообще сейчас генерируется в мире, — это структура. Но жесткая структура в турбулентности становится хрупкой. Поэтому эта “кристаллическая решетка” должна быть гибкой.

Нужно построить такую гибкую структуру, которая будет держать форму, но не ломаться при испытаниях. Этим я сейчас и пытаюсь заниматься.

Стабильность стала главной иллюзией современного мира

— Ты видел театр и искусство в Европе, Америке, Азии. Везде есть политизация искусства? Или, наоборот, уходят в свой экстравагантный угол?

— С одной стороны, многие на этом спекулируют. Серьезных тем касаются редко. Можно говорить о феминизме, ЛГБТ, экологии — это в тренде, это политика. Но когда речь идет о реванше крайне правых — это почти не трогают, потому что это страшно.

— А русский империализм? 

— Его почти никто не рефлексирует. Потому что построен великий миф о “великой русской культуре”. Продолжают ставить русскую классику, приглашают “хороших русских” режиссеров, которых финансируют “хорошие” русские олигархи вроде Романа Абрамовича. Деньги не пахнут цинизмом.

Когда у тебя нет реальных ценностей и ощущения добра и зла, ты говоришь: “Да, мы с Украиной”, но при этом продолжаешь покупать и торговать. Business as usual. Это чудовищно.

Мы придумали проект “Антидот”. Через интертеймент — весело, разухабисто. Люди смеются, танцуют, а потом выходят и думают: “А что это было?”

Недавно в Риге я поставил спектакль по пьесе “Король Убю”. Радикальная пьеса, постмодернистский авангард. Главный герой — агрессивный жлоб, который врет в глаза. Как Путин. Он может в одном предложении противоречить сам себе — и это работает. В конце он говорит: “А теперь война”. И они начинают жрать мозги своих подчиненных. Там такой аттракцион: открывается кухня, они едят спагетти. И это война. И ты понимаешь, что это работает.

Если задать экзистенциальный вопрос: что такое свобода как риск и ответственность? Большинство ответит: “Я не хочу рисковать. Я не хочу ответственности”. Им нужна стабильность.

Когда людей пугают Третьей мировой войной, мигрантами, гендерами, экологией, потеплением — испуганным человеком очень легко манипулировать. Он в стрессе и ищет того, кто скажет: “Сейчас все решим. Назначим врагов”. Враги — это главное.

Человечество не первый раз живет в апокалиптическом ощущении. Кликушество существовало еще со средних веков. Это повторяется.

Сейчас весь мир — в процессе переформатирования

— Ты видишь это в Украине? В искусстве, жизни, бизнесе?

— Латентно — сто процентов. Нам не хватает системности. Против нас работает очень системный враг. Имперская традиция формировалась столетиями, особенно с XVIII века, потом Советский Союз — технология отработана.

Украина долго думала: мы плывем в сторону Европы, и там все решится. Оказалось, что Европа сама растеряна. Она расслабилась и не готова к таким вызовам.

Я сегодня прошелся по Киеву. У многих нет нормальной температуры дома, у кого-то до сих пор нет электричества. Отчаяния я не вижу. Усталость есть, но уныния нет. Есть стойкость. А в Европе — тепло, терраса, кофе. И это создает иллюзию, что все в порядке.

Когда ты турист — быстро забываешь о тревогах, которые в Европе не звучат. Но когда ты немного углубляешься в жизнь обычного немца, обычного поляка, обычного француза, там на самом деле все не так просто. Поляки сейчас больше выезжают из Германии, чем заезжают туда. Потому что нет веры. Разочарование. Ощущение: что-то нагнетается. Есть кризис, конечно.

И все плачут, говорят, что деньги обрезают. 

В марево жизни можно впасть. Особенно в маленьких городах Европы, не в центрах вроде Парижа. Хотя кризис в Париже и Берлине ощущается на самом деле даже острее.

Сейчас весь мир — в процессе переформатирования.

— Украина сейчас пытается вывести людей из этого полусна.

— Это псевдопокой. С одной стороны, понимаешь, это класс, это жизнь. Я ни в коем случае не хочу сказать, что это плохо. Это нормальная жизнь. В принципе, хотелось бы, чтобы и мы так жили: наслаждались кофе, могли выпить вина, нормально поесть, погулять, выехать, заехать.

Мне часто эта ситуация напоминает детей на берегу океана. Они играются в свои пасочки — и это прекрасно. Но ты просто видишь, что цунами идет.

Один публицист в свое время очень точно написал, что Путин верит в худшее в человеке. Эта вера, во-первых, помогает успеху системы, потому что худшее всегда есть, а во-вторых, меняет наш взгляд: мы тоже начинаем видеть прежде всего гадость. Это уже целая философия, не просто политика.

— Потому что это, на самом деле, феномен русской культуры. Русская культура, по крайней мере литература, почти вся — это смакование гадости. Но там же есть идея подъема со дна. У того же Достоевского…

— Послушай, даже когда они поднимаются из этой гадости, это выглядит так чудовищно, что думаешь: ну, лучше уж… Мышкин — какой-то свет в оконце, но пообщайся с ним, проведи с ним время…

— Нет, я бы с ним в купе не поехал.

— Мы сами были заложниками этого. Я сам был полезным идиотом. Я много занимался русской культурой, был любителем Достоевского. Достоевский описывал это как маргинес, а сейчас это мейнстрим. И этот мейнстрим — Свидригайлов, Верховенский — все это мерзотное, отвратительное. И вот это сейчас становится гимном.

— Но отмены в мире не произошло. В Латинской Америке, в Европе продолжают читать, изучать. Нам нужно идти в сторону отмены или строить что-то другое?

— Первый приоритет — строить свое. Потому что украинским нарративом, украинским мифом — что такое Украина, системно никто никогда не занимался. Только сейчас появилось понимание, что этим нужно заниматься, и это начинает переходить в системную фазу.

У нас немного специалистов, которые понимают, как это строить. Есть небольшой круг экспертов. Но дальше нужны практики — те, кто работает “в полях”.

— “В полях”, в том числе внешних.

— И внутренних тоже. Потому что если у тебя нет мифа внутри, ты не можешь транслировать его вовне.

В авторитарных режимах есть монополия на мнение — все поют одну ноту. Это проще, чем настраивать полифонию. А Украина — органичная демократия. У нас никогда не было уважения к государству и бюрократии, и, наверное, не будет. Это не анархизм, а вольница, воля — важное понятие для политического украинца.

Украине присуща полифония. Это либо хаос, либо умение слушать друг друга и выстраивать гармонию. В селах никто не знал музыкальной грамоты, но создавали гениальные песни.

Они слушали друг друга. И выстраивали общую гармонию. Лидеры могли меняться внутри песни. И если мы сможем этот феномен полифонии перенести в политическую жизнь, это будет круто. Этим мы можем делиться с миром. Это и есть гибкая структура — она держится и запоминается.

Важно говорить не только о жертве, но и о стойкости

— Что сейчас рождается во вселенной “ДАХа”. Что происходит сейчас и что будет дальше — внутри Украины и для мира?

— Наша культурная стратегия долго была событийной. Концерт, спектакль, ивент — и все. Не было выстроенного развития.

В прошлом году мы сделали выставку в Сантьяго, в Чили, посвященную детям. Страна левацкая, директор музея прав человека — коммунистка, но умная. Она сначала не хотела эту выставку, но согласилась. Когда пришла — ее это очень задело. Там нет ужаса, но это иммерсивная, многоуровневая выставка.

Она включила ее в официальные экскурсии для школьников и студентов, и потом продлила еще на полтора месяца — беспрецедентная история. Сейчас мы делаем ее во Франции, потом в ЮАР, в Йоханнесбурге. Это открытый код — мы привлекаем местных художников, журналистов, мыслителей.

Мы говорим о жертве, но и о стойкости. Потому что жертву и несчастных никто не любит.

Будет тур по Европе, ЮАР, Аргентине, Мексике, Филиппинам, Индонезии — глобальный Юг. Параллельно — Канада.

В феврале делаем большую выставку в Музее Второй мировой войны в Гданьске — “Мариуполь. Дорога памяти и мечты”. Потому что это, с одной стороны, чудовищное преступление, бессмысленный акт устрашения и мести…

Это месть оккупантов за то, что в 2014 году Мариуполь освободился. И мало того что освободился, он очень сильно развивался. Я помню, когда мы общались с мэром Мариуполя Вадимом Бойченко, он говорил, что они специально измеряют процент людей, которые гордятся своим городом. И с 2014 по 2021 годы это был один из самых высоких показателей по Украине.

Люди действительно видели, как город развивается, и это было круто. И вот это показательно уничтожается, причем с бессмысленной жестокостью. Эти тотальные бомбежки, убийства людей.

И с одной стороны — память, а с другой — все-таки мечта. Мечта вернуться. Мечта, которая сохраняет город внутри тебя. Это место твоей силы, место твоей реализации.

— Вы в Гданьске первый раз такое делаете?

— Да, мы будем делать это в Гданьске, но уже сразу планируем, что потом это будет в Брюсселе, в Страсбурге. В общем, это будет продолжаться.

— Но нет спектаклей, нет опер, нет драмы. То есть ты пока на паузе?

— У меня сейчас есть приглашение поставить спектакль в Грузии. Но я не очень понимаю, зачем сейчас ехать в Грузию, потому что это, по факту, прокси России. Хотят в Тбилиси. Сакартвело я очень люблю, но понимаю, что… Я предложил название директору театра — он говорит: “Посадят”. 

С одной стороны, мне там предлагают поставить Параджанова. С другой стороны, в Литве предлагают постановку. Но я понимаю, что сейчас мне нужно быть здесь — в Украине. Больше здесь — и с проектами отсюда ездить. Я буду делать набор в Киеве. Просто сейчас не хватает времени.

Мы сейчас планируем все-таки “ГогольFest” в Киеве. Мы будем делать проекты. Не хочу пока анонсировать — серьезные проекты, связанные с Трипольем. В общем, есть где копать.

Для украинцев сейчас это реальность — “Лупайте сю скалу”. Скалу уныния (зневіри, — укр.), которая в тебе. Как уберечься и сохранить в себе человечность, чтобы этот камертон внутри звучал. Вера в человека, доверие, умение видеть другого.

Читайте также: Кирилл мечтает о теократии, в этом смысле Иран для него — идеал: интервью с архимандритом Говоруном