Украденное завтра, психологические травмы и потеря родителей: как живут украинские дети во время войны

Вместо беззаботных школьных лет — дистанционная учеба и уроки в укрытиях. Вместо колыбельных — звуки взрывов. Вместо игр во дворе — разбор завалов после российских обстрелов. Вместо встреч с друзьями — ожидание, что их достанут из-под завалов. Вместо теплых семейных вечеров — рыдание над гробом и разорванные семьи. Это реальность войны, принесенной Россией в дома украинских детей. 

Как дети переживают военные действия и как справляются с последствиями российского террора — рассказываем в свежем выпуске “Специального репортажа” на телеканале FREEДOM. 

Автор — Марина Нестерова. 

Российское вторжение в Украину привело к разрушению городов и сел, тысячам жертв среди гражданского населения и самое жуткое — к гибели сотен детей. Агрессия лишила украинских детей самого ценного — нормального детства, нанеся необратимый ущерб их психическому здоровью и развитию.

По данным UNICEF, война затронула более 7,5 млн детей в Украине, из них около 2 млн стали беженцами, а остальные живут в условиях постоянной угрозы. Согласно отчету Организации Объединенных Наций (ООН), 90% украинских детей испытывают стресс, тревогу и посттравматическое расстройство.

Но помимо этого, Кремль совершает целенаправленные военные преступления, незаконно депортируя украинских детей в РФ, подвергая их индоктринации и милитаризации. 

Побег из плена пропаганды

Ксения и Сергей — дети-сироты. До полномасштабного вторжения они жили в приемной семье в городе Волчанск Харьковской области, всего в нескольких километрах от границы с Россией. Город стал одним из пунктов, через которые российские войска вторглись в Харьковскую область в 2022 году.

“Все было как в ужасном фильме. Я просыпаюсь утром, в школу, все уже не спят, суетятся и говорят, что надо собирать какие-то документы, необходимые вещи, потому что началась война. Я говорю: стоп, какая война, вы, наверное, шутите. И после этой фразы где-то рядом взрывается мост. Потом еще один взрыв. Была очень непонятная ситуация. Мы, к сожалению, никуда не уезжали. Мы попали под оккупацию с первого же дня. Постоянно по улицам ходили российские военные. Стреляли рядом с домами и у нас не было места, где можно было спрятаться”, — вспоминает Ксения. 

Как только оккупанты закрепились в городе, они учредили военную комендатуру и первым делом взяли под контроль образование. Целью было вовсе не обеспечить детям возможность учиться. Задача была — перевоспитать в соответствии с собственной идеологией.

“В 2022 году уже был конец школы и мы доучивались по российской программе. В начале июня ко мне домой пришла классная руководительница и сказала приемной матери, что я должна получить российский аттестат об окончании школы и поехать учиться в Россию, потому что в Волчанске нет мест для обучения, ведь оккупанты все уничтожили. Мое мнение никто не слушал. 31 августа я оказалась в техникуме в городе Шебекино и училась на парикмахера, хотя это мне совсем не нравилось. Моего брата вывезли в российский летний лагерь, якобы на отдых на 2-3 недели в Геленджик, а по факту он оказался в ловушке”, — говорит Ксения. 

Дети оказались в разных городах, за тысячу километров друг от друга.

“Я хотела спасти брата от того, чтобы его увезли в Россию, но меня никто не послушал. После окончания смены в лагере его упекли в российскую семью, которая промывала моему брату мозги, говорила, что в Украине якобы его убьют. Брату говорили, что у него будет “классное будущее в России”. Меня же в техникуме обязывали выучить российский гимн, но я всегда отказывалась, и во время их гимна пела украинский. Поднимали российские флаги, потом у нас были “разговоры о важном”. Посещение было обязательным, разговаривать на украинском или носить украинскую символику было нельзя. У нас еще были уроки истории, где рассказывали какая Россия “могучая” и “великая”, что нужно условно молиться на Путина. Еще меня постоянно заставляли получить российский паспорт, но я отказывалась, и за это меня выгнали из колледжа и общежития”, — рассказывает девушка. 

Ксения поселилась у знакомых и стала обдумывать план, как вернуться с братом в Украину.

“Мне удалось связаться с моей соседкой из Харькова, и я ее попросила обратиться в социальную службу города, чтобы объяснить нашу ситуацию с братом: что мы сейчас в России, нам нужна помощь и мы хотим уехать. Перед этим я звонила брату и спрашивала, если будет возможность, ты согласишься поехать со мной обратно в Украину? Он говорил: да, конечно. И только после его слов я пообещала себе, что не вернусь без него. Потом уже начался процесс через социальную службу. Они меня связали с благотворительной организацией Save Ukraine, которая помогла мне оформить все необходимые документы”, — объясняет Ксения. 

Когда документы были готовы, Ксения отправилась к брату. Она была еще в дороге, когда российские опекуны Сергея внезапно запретили ему общаться с сестрой и заблокировали ее в социальных сетях. Вынужденная бороться за право видеть брата, Ксения обратилась в российскую опекунскую службу.

“Я знала только город, где он находился. Мне пришлось обратиться в российскую социальную службу, просить разрешение увидеться с ним и поговорить. Перед этим мне сказали, что служба уже наведывалась к Сергею, с ним общались, и что он якобы не хочет ехать со мной и хочет остаться в России. Мне разрешили его увидеть, но забрать брата я могла только в случае его полного согласия”, — вспоминает девушка. 

Когда Ксения впервые увидела Сергея после долгой разлуки, она едва узнала своего веселого и лучезарного брата: он был очень испуган, вел себя отстраненно и категорически отказывался возвращаться в Украину.

“Это было самое трудное испытание в моей жизни. Все время, которое Сергей провел в этой семье, ему целенаправленно промывали мозги российской пропагандой. По факту я для него стала чужим человеком, он меня не воспринимал. Мы общались три часа. Сначала он говорил, что у него есть друзья и все хорошо. А потом начал говорить все то, что эти “родители” ему внушали: что в Украине фашисты, нацисты, они его убьют, он там никому не нужен. Я понимала, что на мне сейчас огромная ответственность. Я должна была собрать всю свою силу, уверенность и просто любыми способами его убедить. Я ему предложила вернуться лишь на один месяц, чтобы попробовать. Понятно, я бы ни за что его обратно никому не отдала, но эта манипуляция сработала, и он согласился. Мы вернулись домой”, — рассказывает Ксения. 

В России удерживают более 20 тыс. украинских детей, согласно данным уполномоченного по правам человека Дмитрия Лубинца. Из них около 2 тыс. — дети, лишенные родительской опеки. Вследствие депортации они сталкиваются с принудительной русификацией, психологическим давлением и нарушением их прав: детей помещают в так называемые лагеря перевоспитания, отдают под опеку российским семьям и подвергают “патриотическому воспитанию”.

“Самая ужасная ситуация, когда ребенок оказался без гарантии безопасности и реализации его прав: права на семью, на здоровье, на образование, на доступ к информации, на доступ к своей идентичности. Эти права системно нарушаются РФ по отношению к украинским детям, которых они насильственно вывозят за пределы нашей страны. Ребенка, который помнит украинские корни и разговаривал на украинском языке, помещают зачастую без родителей во враждебно настроенную среду. Россия создала реальность, где все украинское — это негативно и плохо. Российские дети в школах, детских садах или закрытых учреждениях, куда попадают украинские дети, настроены враждебно к ним. Они сталкиваются с постоянным физическим буллингом. Все это “перевоспитание”, отречение от Родины, систематический буллинг сказывается на их психоэмоциональном состоянии, дети возвращаются в Украину с развитым ПТСР, депрессией, апатией, а иногда и суицидальными мыслями. Их восстановление может длиться годами”, — объясняет Александра Романцова, правозащитница Центра гражданских свобод. 

Помимо депортации, на временно оккупированных территориях под гнетом российских оккупантов находятся 1,6 млн украинских детей. Об этом сообщает Центр гражданского просвещения “Альменда”. 

Дети под жестким контролем оккупантов: они подвергаются проверкам, допросам, попыткам стереть их украинскую идентичность. Сюда еще можно добавить принудительное российское образование, пропитанное пропагандой, оправдывающее агрессию против Украины, и принудительную военную подготовку.

“Ребенок переживает в оккупации глубокую травму, находясь в ситуации неопределенности и запрета на все, что раньше было приемлемым: на свой взгляд, на украинскую школу, на украинский язык, на обучение онлайн. Дети находятся в состоянии ожидания наказания и страха. Это такой психологический плен. Можно сказать, что этот опыт имеет свой отголосок, и есть симптоматика посттравматических стрессовых реакций, постоянной тревоги, постоянного ожидания чего-то плохого, настороженности и невозможности расслабиться. Это навык, приобретенный в плену, и он остается с ребенком очень долго даже после возвращения в более безопасную среду”, — комментирует психолог Наталия Мрака. 

Травма оккупации

Когда оккупанты вторглись в его родной Херсон, Дима учился в первом классе, занимался футболом и мечтал о карьере успешного футболиста. Но мечтам не суждено было сбыться…

Херсон был оккупирован с первых дней вторжения. Семья Димы была вынуждена бросить родной дом и ютиться в подвале, ведь обстрелы не стихали ни днем, ни ночью. 

Оккупанты, учредив военную администрацию, устроили на местных жителей настоящую охоту. Родители Димы, связанные с Госавтоинспекцией, немедленно превратились в мишень: российские военные врывались в дом, устраивали обыски, проверки, а отца Димы забирали на так называемый подвал.

“У нас были постоянные проверки. Сын это все видел: как приходили, заходили, проверяли, расспрашивали. Приезжали даже на БТР прямо под дом. Дима не плакал, но был замкнутый”, — вспоминает мама Димы Майя. 

После освобождения Херсона Дима вместе с мамой бежал в более безопасный уголок Украины, но ужасы оккупации оставили глубокую рану навсегда.

“У ребенка не было ни школы, ни детства. Мы пережили и оккупацию в Херсоне, и деоккупацию, и затопление. Конечно, нужно было раньше уезжать, потому что ребенок травмировался психически. Общаться очень ему хочется, потому что он недополучил этого ни в школе, ни во дворе, ни в каких-то компаниях”, — говорит Майя. 

Дима не посещает школу офлайн, уроки родители перенесли в дистанционный формат.

“Мы предлагали пойти в школу, адаптироваться, но он не готов. Его беспокоит собственная безопасность: “Где я буду во время тревоги, где будешь ты?”. Ему уже 10 лет. Мы обращались к психологам и они сказали, что как ребенок считает нужным, так и должно быть. Я не работаю и поэтому постоянно нахожусь с сыном, чтобы он пришел в себя после того, что увидел в Херсоне”, — объясняет мама Димы. 

Чтобы справиться с травмой, Дима посещает реабилитационные занятия с психологом. Это вынужденная мера, но они призваны помочь мальчику вернуться в беззаботное состояние детства и постепенно забыть о пережитых ужасах оккупации. 

“Важно понимать, что опыт оккупации, опыт таких переживаний, серьезных потерь и опыт, когда ребенок становится свидетелем каких-то страшных событий, которые дают такую шоковую травму, может иметь долгосрочный характер”, — говорит психолог БФ “Голоса детей” Светлана Назирова. 

Руководитель Национальной социальной сервисной службы Василий Луцык называет страшные цифры: вследствие российского вторжения более 13 тыс. детей потеряли родительскую опеку, а больше тысячи из них стали полными сиротами. Более разрушительную травму для психики ребенка, чем потеря родителей, сложно представить. Это потеря не только близкого человека, а и доверия к внешнему миру. Для каждого ребенка родитель — это опора, поддержка и фундамент для развития. 

Дети попадают в интернаты или, если повезет, в приемные семьи, но даже там часто чувствуют себя лишними и брошенными. Это приводит к замкнутости, избеганию социальных контактов и страху близости, вызывая изоляцию и одиночество во взрослой жизни. Без своевременной помощи травма снижает успеваемость, мотивацию, формируя поколение, борющееся с последствиями потери на протяжении всей жизни.

“Потеря родителей или одного из родителей — это тот опыт, с которым ребенок будет жить всю свою жизнь. На этом пути существуют разные этапы. Есть фаза острого горевания, которую каждый ребенок переживает по-своему: кто-то плачет, кто-то замыкается в себе, кто-то выражает эмоции злости и ненависти. Со временем, если с такой травмой не работать, у ребенка может развиться острый ПТСР, тяжелая фаза депрессии или постоянная тревожность. Если ребенок теряет родителей, то он теряет себя и во многих других сферах жизни, потому что страдает уровень его социального взаимодействия. Вся эта комплексная травма влияет на всю жизнедеятельность ребенка”, — говорит психолог Светлана Назирова. 

18-летний опекун четверых детей

Когда началась война, Вячеславу Вялову исполнилось 18 лет. Он жил в Донецкой области, в небольшом поселке Верхнеторецкое вместе со своей семьей: мамой, братом Даниилом, братом Тимуром, сестрой Николь и младшей сестрой Оливией.

“Мы планировали открыть свой магазин. До войны я начинал первые шаги в строительстве, были свои бригады на тот момент. Было очень много интересного, насыщенного и никто не ожидал, что начнется уничтожение Украины”, — говорит Вячеслав. 

С 2014 года поселок Верхнеторецкое оказался на линии разграничения. С первых дней полномасштабного вторжения российские войска начали массированные обстрелы. По поселку били из артиллерии, минометов, сбрасывали кассетные боеприпасы и авиабомбы. Семья Вячеслава жила в частном доме и во время атак пряталась в подвале. В Верхнеторецком назревала гуманитарная катастрофа. Чтобы хоть как-то прокормиться, Вячеслав, как старший в семье, вместе с мамой отправился за продуктами 17 марта 2022 года.

“Наш город, к сожалению, быстро оккупировали. При этом они просто уничтожили все. Моя мама — невероятная и сильная женщина, которая всю свою жизнь работала ради нас. В тот день, когда обстрел закончился, мы с мамой пошли, чтобы найти хоть что-то, что поможет нашей семье продержаться дальше”, — вспоминает Вячеслав Вялов. 

Два российских снаряда упали рядом с ними, в считанные секунды навсегда изменив жизнь 18-летнего парня. Осколки, дым, крики. Его мама лежала рядом, истекая кровью. Слава бросился к ней, чтобы спасти, но это были несовместимые с жизнью ранения.

“Я не знаю, когда эта боль уйдет, я не знаю. Мне очень тяжело, я бы все отдал, чтобы мама оказалась рядом, чтобы просто обнять ее и взять за руку. Мне очень ее не хватает”, — говорит Вячеслав. 

Война, развязанная Россией, отобрала у него самого дорогого человека в его жизни. Оккупанты лишили его даже возможности похоронить маму. Понимая, что каждый день может обернуться трагедией, он вывез четверых младших братьев и сестер из оккупированной территории. А затем взял на себя опеку над ними, став их единственной защитой и опорой.

“Я очень боялся, что детей могут забрать. Мама всегда говорила, что только мы есть друг у друга, и я бы ни за что не оставил их. Очень боялся, что наша семья просто развалится”, — вспоминает Вячеслав. 

Тогда еще 18-летний Вячеслав взял на себя не только роль родителя, но и пообещал поддерживать тот уровень жизни, который всегда обеспечивала их мама. Сегодня его день расписан по минутам: отвозит детей в школу и на различные кружки, ориентируясь исключительно на их интересы. По выходным они проводят время вместе. При этом парень учится на третьем курсе университета и много работает.

Вячеслав так и не смог смириться с утратой. В трудные моменты он часто вспоминает маму, веря, что это она дает ему силы справляться с жизненными трудностями. Все, о чем мечтает 21-летний парень сегодня: подарить своим младшим братьям и сестрам беззаботное детство, чтобы они больше никогда не знали тягот войны.

Когда папа не вернулся с войны

Справляться с утратой отца приходится и семье Кендзьор. Их отец Роман пошел на войну добровольцем.

“Муж сказал: я пойду, ты меня не остановишь. Когда Роман уходил, то сказал фразу: “Я не могу не пойти, ведь закончится война, дети меня спросят, где я был и что я им скажу”. Он говорил: “Понимаешь, если мы россиян не остановим, то они придут в нашу квартиру, потом они придут к твоим родителям, а потом к моим родителям домой”, — вспоминает жена погибшего героя Инна Кендзьор. 

Сначала Роман служил в территориальной обороне, а вскоре в составе стрелковой роты 204-го батальона отправился на один из горячих участков фронта в Луганской области.

“Я не верила до последнего, пока он мне не прислал фотографию, где Роман стоит с автоматом, и пока он не прислал документы добровольца”, — говорит Инна. 

В июне 2022 года Роману исполнилось 40 лет. Инна вместе с детьми приехала повидаться с мужем и поздравить его с юбилеем, не подозревая, что прощается навсегда.

“Мы приехали к нему с детьми 17 июня на день рождения. Но Романа подняли по тревоге и свой день рождения он уже встретил на Донбассе. 29 июня 2022 года мы узнали о его гибели. Символично, знаете, потому что село, в котором он родился — Великая Каменка, а погиб он в селе Верхнекаменка Луганской области”, — рассказывает жена погибшего героя. 

Сыну Максиму на тот момент было шесть лет и он, как старший в семье, о том, что папы не стало, догадался сразу по слезам мамы. Младшему сыну Мише было всего четыре года.

“Миша долгое время видел мужа. Месяца два после похорон говорил: “А там папа стоит”. А старший Максим, обижался, потому что он не видел. Они были на похоронах. Это было мое личное тяжелое решение. Я решила, что несмотря на то, что они малы, пусть лучше обижаются на то, что дала им возможность эту эмоцию прожить, чем не дала возможности попрощаться с отцом. Я надеюсь, что когда-нибудь они поймут меня”, — говорит Инна. 

Для детей папа был воплощением мужества, храбрости и бесконечной доброты — тем идеалом, который освещал их детство теплым и не угасающим светом. Они обожали дурачиться вместе, и именно он прививал им любовь к тому, чтобы смастерить что-то собственными руками. 

Максим до сих пор хранит в сердце те трепетные воспоминания: как отец помог ему преодолеть страх, взяв на ладонь огромного жука, и как они, затаив дыхание от восторга, кормили в зоопарке черепаху. После смерти отца дети долго переживали этапы горевания.

“Младший Миша мог в садике пойти в уголок, встать, поплакать и пойти играть дальше. Максим переживает это по-другому: он это все накапливает и потом в какой-то момент выплескивает. У него вообще был период, когда не хотел идти ни на могилу к мужу, ни на Аллею Славы. Для него это была очень сложная тема. Он даже в классе друзьям не говорил о том, что его папа погиб. Сказал, потому что это очень больно”, — вспоминает жена погибшего героя. 

Боль утраты останется с детьми навсегда, но чтобы вернуть их к привычной жизни, Инна установила для детей правила: Максим и Миша, кроме обязательных школьных занятий, уделяют время саморазвитию — посещают кружок народного танца, собирают конструктор и много читают. 

Старший Максим уже помогает маме по дому, может подкрутить что-то отверткой или разобрать тяжелые пакеты после покупок. 

“Когда нам становится грустно, мы с ними все дружно втроем садимся и плачем. И я объясняю детям, что мне тоже тяжело”, — рассказывает женщина. 

У Михаила есть традиция собирать шевроны, мальчик на прогулки всегда берет конфеты, чтобы поблагодарить военных за их службу, а те в свою очередь отдают ему свои шевроны. Так у Миши насобиралась целая коллекция.

“У нас рядом есть центр кинологический, где военные учат собак, мы туда часто приходим, у меня уже пять шевронов от военных оттуда, а в коллекции уже больше 40 шевронов”, — говорит Михаил. 

Помогают и другие значимые взрослые в жизни Максима и Михаила — это их дедушка, крестные и тренер по танцам. 

“Максимальную поддержку мы, конечно, получили от моих родителей. И сейчас они нас поддерживают и помогают. У мальчиков очень хорошие и они с ними часто проводят время, ведь им все равно не хватает мужского внимания, они и сейчас больше тянутся к мужчинам. Мой отец тоже с ними проводит очень много времени, они любят, когда дедушка говорит: “давайте, ребята, поговорим как мужчина с мужчиной”. Когда они слышат “мужчина с мужчиной, по-взрослому” — у них будто вырастают крылья”, — рассказывает Инна. 

Дети часто вспоминают отца, их совместные прогулки, игры и беззаботное время. Сейчас, чтобы увидеться, они часто приходят к нему на могилу или Аллею Славы недалеко от дома, чтобы поздороваться, обнять и бежать дальше по своим делам.

“Моя самая большая мечта: чтобы закончилась война, потом — чтобы папа вернулся”, — говорит Максим. 

“А у меня две мечты: я мечтаю, чтобы война закончилась и чтобы папа вернулся”, — поддерживает брата Михаил. 

Международное право и ответственность

Россия, вторгшись в Украину, грубо нарушила права детей, закрепленные Конвенцией ООН о правах ребенка и Женевскими конвенциями. Использование взрывного оружия в густонаселенных районах привело к гибели и ранениям детей, разрушению школ и больниц. Это прямое посягательство на право детей на жизнь и безопасность. 

На временно оккупированных территориях детей подвергают пыткам, зафиксированы случаи сексуального насилия — это преступления против их достоинства и безопасности. Также детей насильно вывозят в Россию через “фильтрационные” лагеря, меняют их документы, гражданство, отдают в российские семьи, подавляя украинскую идентичность. Это кража их права на семью и национальную принадлежность. На оккупированных территориях навязывают российское образование, запрещают украинский язык, вбивают детям милитаристскую идеологию. Это лишает их права на образование и культурную идентичность.

“Мы можем видеть целый комплекс нарушений прав украинских детей: и право на жизнь, и право на развитие, и право на здоровье, на свободное выражение своих мыслей, на развитие личности, право на образование, на доступ к базовым услугам. Это все систематически нарушается Российской Федерацией по отношению к украинским детям”, — говорит юристка Регионального центра прав человека Ксения Корниенко. 

В марте 2023 года Международный уголовный суд выдал ордера на арест Путина и российской уполномоченной по правам ребенка Марии Львовой-Беловой. Они обвиняются в причастности к незаконной депортации украинских детей с оккупированных территорий Украины, что, согласно Римскому статуту, квалифицируется как военное преступление.

Действия российских властей, связанные с систематическим нарушением прав украинских детей, могут рассматриваться также как нарушение международного права. А согласно Римскому статуту, такие действия потенциально подпадают под признаки геноцида, поскольку направлены на самую уязвимую группу. Международное право позволяет расследовать подобные преступления отдельно, учитывая особую защиту, предоставляемую детям в условиях вооруженных конфликтов.

“Важно также поднимать этот вопрос и, возможно, побуждать Международный уголовный суд переквалифицировать эти действия, ведь у нас есть все критерии для того, чтобы признать это деяние преступлением против человечности. Эта широкомасштабная, систематическая и официальная политика Российской Федерации”, — объясняет юристка Ксения Корниенко. 

Развязанная Путиным война унесла жизни 659 украинских детей, еще 2180 получили ранения разной степени тяжести. Эти цифры — не случайные потери, а прямой результат целенаправленных, методично спланированных ударов российских захватчиков по школам, больницам, жилым домам и детским площадкам. 

Россия ведет не просто территориальную войну, а систематическую кампанию по уничтожению украинского народа — то есть геноцид нации. Раны, физические и душевные, причиненные агрессорами украинским детям, после подписания мирных соглашений не заживут. Психологические травмы, утрата родителей, друзей, родного дома оставят неизгладимые следы в душах целых поколений.

Читайте также: Демографическая колонизация, депортации и отъем жилья у украинцев: как остановить Россию