“Грузия выбирала свободу — и выберет снова”: Нино Робакидзе о медиа, репрессиях и стойкости гражданского общества

Нино Робакидзе — грузинская активистка и медиаэкспертка, специалист в сфере свободы слова и безопасности журналистов. 

Возглавляла международную организацию IREX/Грузия, где занималась программами поддержки и защиты журналистов и противодействием пропаганды. Управляла медиапрограммами в “Transparency International Грузия” и занималась комплексными исследованиями и оценкой медиасреды в Грузии и странах Восточного партнерства Европейского Союза. Имеет более 15 лет опыта в журналистике и медиаменеджменте.

Нино Робакидзе — гость нового выпуска программы “Люди доброй воли” на телеканале FREEДOM. 

Ведущий — Сакен Аймурзаев.

https://youtu.be/nYYIzLECHn4?si=-2nz0DNkAKwfCFUc

Насилию дали “зеленый свет”

— Нино, первый вопрос, который вам, наверное, задают почти все, кого вы встречаете в Украине: как в Грузии? Все ли так страшно, как иногда нам кажется отсюда?

— Знаете, не всегда можно увидеть всю ситуацию в целом. И, возможно, иногда возникает ощущение, что ты находишься в большей безопасности, чем есть на самом деле. Но я очень горжусь тем, что не только я, мои близкие друзья или члены моей семьи, но и большинство представителей грузинского гражданского общества, медиасреды, журналисты, молодые активисты решили остаться в Грузии. 

Когда видишь масштабное давление на гражданское общество внутри страны, у тебя всегда есть выбор — уехать. Тем более грузинское гражданское общество было очень хорошо связано с западными странами. Эти люди вполне могли бы уехать и начать работать в другом месте. Уже шесть лет давление усиливается каждый день. И я очень горжусь тем, насколько устойчивым оказалось грузинское гражданское общество.

Думаю, решение, которое каждый принимал индивидуально, повлияло и на общий дух. Потому что ты, твои друзья, твои коллеги, правозащитники, которые каждый день защищают права человека, остаются на месте. Значит, там все еще можно быть и делать работу, которую необходимо выполнять. И это создает особый дух стойкости. 

За последние полтора года мы увидели более 50 новых законов, принятых только с одной целью — подавить и атаковать свободу выражения мнений, свободу медиа, свободу собраний, свободу мирного протеста в стране. И это очень страшно. А если подумать о том, что такая маленькая страна, как Грузия, сейчас имеет больше политических заключенных на душу населения, чем Россия, это дает представление о напряжении внутри общества.

— А так было при втором президенте Грузии Эдуарде Шеварднадзе? Когда-нибудь в современной истории Грузии было что-то подобное?

— Если посмотреть на современную историю Грузии, то это беспрецедентно. При Шеварднадзе, конечно, это был период во многом еще советского типа, и там были огромные проблемы. Но правительство Шеварднадзе никогда не игнорировало права человека, свободу выражения мнений и свободу собраний в той мере, в какой это делает нынешний режим.

Впервые в современной истории Грузии у нас есть журналистка, которая находится в заключении по политическим мотивам. Это Мзия Амаглобели, которой предъявили абсурдные уголовные обвинения, и она уже 16 месяцев находится в тюрьме.

Это беспрецедентно для истории Грузии — масштаб безнаказанности преступлений против журналистов, представителей гражданского общества и против обычных граждан.

Я уверена, вы знаете, насколько масштабным было подавление мирных протестов в конце 2024-го и в начале 2025 года. Сотни людей были ранены, в том числе тяжело, включая журналистов и обычных граждан.

Есть лишь несколько случаев, когда расследование формально началось. Но по существу ничего значимого там не произошло. Только по одному делу были задержаны несколько сотрудников Министерства внутренних дел. И это даже не верхушка айсберга. 

Мы видим, что насилию против гражданских активистов и обычных людей фактически дали широкий “зеленый свет”. Я наблюдаю за этими процессами уже очень давно, по меньшей мере 25 лет, и для меня это беспрецедентно.

— Никогда не было и того, чтобы президент Грузии сидел в тюрьме.

— Это тоже часть проблемы. После Шеварднадзе в Грузии произошла революционная смена власти, затем президентом стал Михеил Саакашвили. Тогда был сделан политический шаг в сторону единства нации. Поэтому президент Грузии и высокопоставленные представители власти остались неприкосновенными: они мирно ушли, а не стали стрелять в мирных протестующих, не применяли оружие против революции.

Сейчас мы даже не можем говорить о том, оправдано ли дело Саакашвили или нет, потому что в стране нет независимой судебной системы. Пока не будет политически независимой судебной системы, независимого следствия и прокуратуры, нельзя говорить, что в деле Саакашвили есть что-то значимое с точки зрения правосудия.

Я считаю, что всех политических заключенных мы называем политическими именно потому, что у них не было шанса на справедливый суд. Они находятся в тюрьме по политическим причинам.

Четыре года последовательного сопротивления

— Я был в Тбилиси много раз — еще в начале своей журналистской карьеры, в 2007 году. В 2008 году там были огромные протесты, шел второй срок Саакашвили, он переизбирался. Помню митинг на ипподроме: ощущение было, что половина населения Грузии приехала туда. Та энергия протеста незабываема. Почему грузины ушли с улиц сейчас?

— Если сравнивать те протесты с тем, что происходит сейчас, то масштаб даже невозможно сопоставить. Протесты, которые были вызваны российским законом в 2023 и 2024 годах, были огромными. Можно сказать, там была фактически половина Грузии. Это было гораздо масштабнее. И это был протест, организованный и движимый не столько политическими силами, сколько гражданским обществом.

Идея была не в том, чтобы избрать кого-то или проголосовать за кого-то. Идея была в том, что Грузия должна быть свободной страной, должна жить без российских законов и дальше идти демократическим путем.

Но, мне кажется, есть недопонимание относительно того, когда началась последняя волна грузинских протестов и исчезла ли она вообще. Например, сегодня 535-й день (по состоянию на 16 мая 2026 года, — ред.) непрерывных ежедневных протестов на проспекте Шота Руставели в Тбилиси. В обычные дни вечером там может быть около 500 человек, но по субботам проходят большие марши. Если понимать, что это продолжается уже больше года, очевидно, это не могут быть одни и те же 500 человек.

А если посмотреть на цифры — сколько людей были оштрафованы или задержаны за мирный протест на улицах, — то они очень значительные.

Есть злость и возмущение гражданского общества, но сейчас нам не хватает прежде всего политической организации. Кроме того, институты гражданского общества, которые в какой-то момент вели эти процессы, сейчас истощены. У них не хватает ресурсов. За последний год они в основном работают добровольно. В Грузии сейчас очень трудно получить какую-либо международную помощь или финансирование. Все это фактически криминализировано. Но протесты не останавливаются.

Мне кажется, что грузинское гражданское общество инстинктивно поддерживает это движение — до того момента, когда волна снова станет больше. С февраля 2022 года, когда началось полномасштабное вторжение России в Украину, почти четыре года грузины массово выходили на улицы по разным причинам. Но в конечном счете все это было ради того, чтобы Грузия оставалась проевропейской, антироссийской, на пути демократии и свободы. Это четыре года последовательного, системного сопротивления. 

Сейчас, мне кажется, мы находимся в фазе, когда гражданское общество перегруппировывается, перестраивается, находит новые низовые движения и организуется вокруг них. И также формулирует собственный нарратив. Хорошо, мы против этого режима. Но что мы хотим делать? Какую Грузию мы хотим видеть в будущем? За какую Грузию мы боремся? С моей точки зрения, именно в такой фазе мы сейчас находимся. 

Это, конечно, очень трудно. И пока нет четкого ответа: проиграем мы или победим. Я не настроена пессимистично. Если посмотреть на историю Грузии, то каждый раз, когда у Грузии появлялась реальная возможность быть свободной, она выбирала свободу. Я думаю, что этот момент придет. Мы не воспринимаем Грузию как страну, которая навсегда останется в этой автократии.

Медиа стали нервной системой общества

— В том, о чем вы говорите, критически важна роль медиа. Вы большой специалист в этой области. Удается ли это вашим коллегам-журналистам в Грузии создавать горизонтальные связи и поддерживать людей в такой ситуации?

— Сейчас очень интересно наблюдать за развитием медиа в Грузии. С одной стороны, есть ограничительные законы — власть очень старается атаковать медиа и давить на них как можно сильнее.

Еще одной большой проблемой стало то, что финансирование со стороны правительства США очень серьезно поддерживало грузинские медиаорганизации и независимые медиа внутри страны. Я сама раньше работала в международной неправительственной организации, которая поддерживала развитие медиа в нашей стране. И эта поддержка исчезла больше года назад. Поэтому было ожидание, что медиа просто умрут за один день, но произошло что-то действительно неожиданное.

Грузинские медиаорганизации начали очень интересную кампанию “Синатле Медиа”, когда 22 локальные медиаорганизации (как центральные, так и региональные) объединились. Они пытаются поддерживать друг друга финансово, а также в проведении совместных кампаний и взаимной помощи, когда нужна адвокация, юридическая поддержка.

Солидарность между профессиональными независимыми грузинскими медиа — действительно очень вдохновляющее явление. Мне кажется, именно это тоже помогло им выжить. Потому что у тебя может быть не так много денег, и многие журналисты сейчас работают почти без оплаты. Но они все равно решили остаться в стране, продолжать свою работу и каждый день быть там — под постоянной, системной атакой со стороны режима.

Ни одна грузинская независимая журналистская организация не исчезла и не прекратила работу. Даже я не ожидала, что именно они окажутся самой устойчивой частью гражданского общества.

С другой стороны, гражданское общество — это не только медиа или неправительственные организации: независимые медиа, НКО, гражданские активисты, неформальные группы, академическая среда. И до этого кризиса все эти части работали каждая сама по себе. А сейчас они поняли: мы больше не можем быть случайными партнерами — мы должны быть единым фронтом, потому что свободы, которые мы защищаем, — это свободы для всех. В стране не может быть независимой академической среды, если нет независимых медиа. И наоборот.

Сейчас режим также пытается атаковать независимые образовательные институции. Объявлена большая реформа, и существует мощное движение, которое пытается защитить прежде всего один государственный университет — Государственный университет Ильи. Это очень важный маяк свободы в академической среде страны. 

Сейчас есть понимание, что мы больше не можем действовать разрозненно. Нам нужны более прочные и осмысленные формы сотрудничества. И в этом смысле медиа действительно играют ключевую роль: они соединяют разные группы, помогают выстраивать горизонтальные связи и, по сути, становятся своего рода нервной системой всего общества.

— Удалось ли режиму выстроить ось пропаганды в Грузии?

— Пожалуй, именно это у режима получается лучше всего. Но это не то, что они сами изобрели. Основные нарративы заимствовали из российской пропаганды. Иногда даже невозможно понять, где российский пропагандистский нарратив, а где нарратив самого режима. 

Кроме того, они много лет очень охотно учились у Венгрии и между ними также происходил обмен опытом. Венгерские специалисты консультировали наших пропагандистов. То есть в этом плане у них огромные ресурсы — деньги, связи, возможности. Они используют против гражданского общества самые разные технологии: например, камеры наблюдения из Китая, тактики из Беларуси, программы распознавания лиц и так далее.

Пропаганда была одной из ключевых частей механизма захвата государства. Поэтому мы воспринимаем ее не просто как пропагандистские медиа, а как инструменты захвата государства. Они напрямую связаны со структурами режима и управляются ими.

Долго это работало успешно, но сейчас мы видим другое: сотни тысяч людей были на улицах, а эти пропагандистские сети молчали и, в итоге, они очень быстро начали терять аудиторию. Даже тех, кто раньше их поддерживал и верил. Даже этим людям было интересно увидеть, какова реальность, когда на улицах происходит кризис. 

Если посмотреть, как во время кризиса росла аудитория независимых онлайн-медиа, то можно легко понять: этот кризис создал для них возможность завоевать доверие той аудитории, до которой они раньше никогда не могли дотянуться.

Пока еще можно что-то изменить — нельзя отступать

— Вы упомянули, что многие активисты и ваши коллеги остаются в Грузии, несмотря на опасность. Для меня в этом нет загадки: трудно уехать из Грузии. Та привязанность к своей земле, которую я видел у грузин, — уникальная. А вам не страшно? Вы чувствуете себя в безопасности в этой стране?

— В какой-то момент я очень переживала за свою семью. Моим детям 6 и 12 лет, и они, конечно, не могут до конца понимать, что происходит в стране. Я очень волновалась, что они могут увидеть какие-то пропагандистские материалы — например, сюжеты обо мне, моих коллегах или что-то подобное.

В какой-то момент сторонники режима и связанные с ним структуры развернули масштабную кампанию давления: людям звонили среди ночи и систематически их преследовали. Это длилось почти месяц. Иногда они звонили даже маленьким детям активистов. Эти звонки были классической формой травли, формой давления. Конечно, я переживала. Это действительно выбивает из колеи, ведь постоянно чувствуешь себя в опасности.

Но я знала: если в тот момент куда-то уеду, мне не станет легче. Каждый раз, когда я уезжала куда-то на неделю или две, у меня все равно было ощущение, что сейчас там происходит что-то еще хуже. Это мой личный опыт.

Если говорить шире, то мне кажется, среди грузин есть такая решимость: пока это возможно, мы остаемся здесь. Конечно, я никого не осуждаю и не говорю, что никто не уедет и все обязаны оставаться. Я знаю людей, которые решили покинуть страну, потому что против них уже были выдвинуты уголовные обвинения, шли расследования, и они находились под полным давлением. 

Но, возможно, грузинское общество чему-то научилось на опыте Беларуси: уехать — еще не значит, что жизнь станет легче. Эмиграция не решает твои проблемы автоматически. Мы видели то же самое на примере азербайджанских активистов и журналистов: когда они оказываются за пределами страны, то связь с происходящим постепенно ослабевает.

Думаю, сейчас у многих есть ощущение: пока мы здесь, пока у нас есть силы и возможность действовать, борьба не окончена. И если еще можно что-то изменить — значит, нельзя отступать. Нужно делать все, что в наших силах, пока это вообще возможно.

Читайте также: Европе нужны сильные украинские СМИ — интервью с медиаэкспертом Йоанной Кравчик