Почему российская экономика пока выдерживает войну и где находится предел ее возможностей: интервью с Татьяной Михайловой

Татьяна Михайлова — экономист. Родилась в Московской области в 1973 году. Высшее образование получила в Московском институте электронной техники по специальности инженер. В 1997 окончила магистратуру в Российской экономической школе. В начале 2000-х гг. училась в США в Университете штата Пенсильвания. Автор множества работ по экономике. Вместе с семьей покинула Россию, является приглашенным доцентом в Пенсильванском госуниверситете. 

В эфире нового выпуска проекта “Люди доброй воли” на телеканале FREEДОМ ведущий Сакен Аймурзаев поговорил с ней о ситуации в российской экономике, дефиците бюджета, а также об эффекте и эффективности дальнобойных ударов по топливному сектору России. 

https://www.youtube.com/watch?v=4kI5vXUZYfM

Дефицит региональных бюджетов будет ухудшать повседневную жизнь

— Сейчас кардинально меняется ситуация в топливной сфере Российской Федерации. Если в целом оценить прошедший год, что бы вы сказали о российской экономике? В какую сторону она движется и какие основные тенденции вы фиксируете как исследователь?

— Я бы сказала, что с 2025 года мало что изменилось. Единственное серьезное различие между 2025 годом и нынешней ситуацией заключается в том, что в 2026 году дефицит бюджета накапливается быстрее, чем в 2025-м. По всей видимости, в 2026 году он будет более серьезным.

Каждый год разные люди спрашивают меня о бюджете, и я каждый раз говорю, что в РФ его уже не первый год верстают в надежде на то, что внезапно все каким-то образом выправится. Либо произойдет что-то благоприятное во внешней конъюнктуре, появится много денег и тогда можно будет выполнить все запланированное, либо, не знаю, может быть, закончится война.

Создается ощущение, что люди, которые формируют бюджет, прекрасно понимают: дальше жить при сохранении таких тенденций невозможно. Однако каждый раз они составляют бюджет с завуалированным предположением, что все будет гораздо лучше, чем в действительности.

Бюджет на 2026 год был точно таким же. Он был оптимистичным. Понятно, что он никогда не будет выполнен, однако на этот раз его невыполнение будет сопровождаться гораздо более серьезным дефицитом, чем в 2025 году. Пока это моя ставка с учетом всех событий нынешнего года.

Понятно и то, что недостаток денег начинает проникать с федерального уровня на более низкие уровни бюджетной системы. Уже в этом году регионам разрешили отказаться от обязательств, которые они раньше брали на себя по финансированию различных программ, лишь бы они продолжали финансировать статьи, непосредственно работающие на войну.

Такие преобразования — это еще один шаг к превращению экономики в мобилизационную, если использовать подобные определения. В целом Россия остается там же, где находилась в 2025 году, но в 2026-м она погрузилась в эту ситуацию немного глубже.

— Мы также фиксируем дефицит региональных бюджетов.

— Да, конечно, дефицит существует и на региональном уровне.

— Поясните, в чем заключается опасность этой тенденции. Понятно, что для нас в условиях войны действует принцип “чем хуже, тем лучше”. Но чем именно опасен дефицит региональных бюджетов и как он формируется на местах?

— У федерального центра и регионов разные полномочия в отношении того, что именно они должны финансировать и за что должны нести ответственность. Региональные бюджеты отвечают за многие вещи, которыми люди непосредственно пользуются каждый день.

Это местное здравоохранение, помимо федеральных исследовательских центров. Это школьное и даже вузовское образование на региональном уровне. Это дороги, различная инфраструктура и жилищно-коммунальное хозяйство. Конечно, часть этих вопросов решается совместно с местными властями, но основная ответственность лежит на регионах.

Все вещи, которыми люди ежедневно пользуются, будут финансироваться хуже. Соответственно, делаться будет меньше. Здравоохранение и образование и без того трещат по швам. Врачи и учителя уже работают на две ставки, чтобы как-то выжить, потому что иначе им не хватает денег. Теперь ситуация станет еще хуже.

Это будет медленное ухудшение повседневной жизни людей.

— Зависит ли ситуация от того, о каком именно регионе идет речь? Как распределяются блага?

— Регионы, конечно, разные. Есть Москва, которая в любом случае остается более или менее благополучной. Это богатый регион. Есть Тюменская область, которая находится примерно в таком же положении.

Несмотря на падение нефтегазовых доходов, нефтегазовые регионы все равно получают достаточно средств в свои бюджеты. Есть буквально пять регионов, которые получают больше, чем тратят. Это, естественно, Москва, Московская область, Санкт-Петербург, а также нефтегазовые регионы — Ханты-Мансийский автономный округ и Тюменская область.

В этих регионах, в принципе, нормальное финансирование здравоохранения, образования, инфраструктуры и других сфер будет продолжаться. По крайней мере, я на это надеюсь. Все остальные регионы и раньше находились ниже ватерлинии, а теперь трансферты будут урезаться и положение станет еще хуже.

Кавказ будут удерживать в лояльности при помощи дотаций

— А как обстоят дела на Кавказе?

— Кавказские регионы всегда получали огромные дотации. Думаю, если бы я находилась на месте федерального центра, то из политических соображений урезала бы эти дотации в последнюю очередь.

Федеральная власть, вероятно, стремится удерживать регионы в лояльности к центру. 

Особенно это важно, если у отдельных регионов существуют дополнительные причины отличаться от других или быть нелояльными. Это становится проблемой, поэтому людей хотят удержать в обойме федеральной власти. Для этого о них необходимо каким-то образом заботиться.

О Кавказе прекратят заботиться в последнюю очередь. При этом есть другие республики, которые пытаются получить от войны максимальную выручку. Например, Татарстан очень хорошо организовал у себя военную промышленность и через этот канал получает федеральные деньги.

Кавказ этого не сделал. Поэтому там должны сохраняться преимущественно гуманитарные, как я бы их назвала, трансферты, чтобы люди хотя бы не нищали слишком сильно.

Почему военное производство нельзя просто перенести на Урал или в Сибирь

— В последнее время мы видим успешные атаки украинских дронов на объекты в европейской части России. Значит ли это, что Урал, Сибирь и Дальний Восток могут начать развиваться более динамично в экономическом смысле? Могут ли туда переносить производства? Фиксируется ли такое явление?

— Перенести современное производство довольно сложно. Когда мы говорим об этом, то часто вспоминаем Вторую мировую войну и то, как промышленность за несколько месяцев была перевезена на восток.

Это было героическое усилие. Конечно, опасность тогда была несомненно более серьезной и ставки были более высокими. Кроме того, возможно, тяжелую промышленность, если она была относительно простой, в чем-то было легче перевозить.

Проблема современной промышленности заключается в другом. Ее главный актив — люди. Это люди, которые умеют работать на современном оборудовании. Даже если человек является обычным рабочим, ему все равно необходим определенный жизненный или профессиональный опыт либо хотя бы минимальное образование.

Именно поэтому современные предприятия, новые отрасли и производства чаще всего создаются в местах, где уже существует промышленная занятость. Там есть люди, обладающие необходимыми навыками, традициями и человеческим капиталом для работы в промышленности. Конечно, это не абсолютный аргумент, но чаще всего происходит именно так.

Набрать людей в новых регионах, которые раньше не были промышленными, будет очень тяжело. Работников трудно найти даже в старопромышленных регионах. Мы видим отдельные человеческие свидетельства — не статистику, а именно точечные сообщения — о том, что оборонные заводы приглашают пенсионеров вернуться на работу, потому что им не хватает сотрудников. Предприятиям нужны не просто люди, а работники, которые хотя бы что-то понимают, могут сразу включиться в производство и которых не придется обучать годами.

В этом и заключается проблема человеческого капитала. Перенести производство из одного места в другое, не перенося вместе с ним человеческий капитал, будет тяжело.

Кстати, даже во время Второй мировой войны специалисты эвакуировались вместе с заводами. Для наиболее важных предприятий это было обязательным условием. У таких специалистов была бронь от мобилизации. Они не отправлялись на фронт, а ехали устанавливать заводское оборудование.

Военно-промышленный комплекс превратился в черную дыру для бюджета

— Как и за счет чего развивается военно-промышленный комплекс РФ? Это растущий сектор российской экономики. Как его расширение влияет на все остальные сферы производства и хозяйства?

— Он развивается за счет того же, из-за чего бюджет становится дефицитным. На военно-промышленный комплекс направляются федеральные субсидии, а федеральное государство покупает произведенную продукцию.

Это и есть черная дыра, в которую уходят деньги. Поэтому “Алабуга” в Татарстане изо всех сил выпускает дроны, а другие военные заводы работают в три смены. Именно на это уходят деньги. 

— Каковы перспективы? Будет ли производство оружия продолжать увеличиваться? Очевидно, что быстро остановить этот процесс будет сложно.

— На примере Украины мы видим, что современная ситуация на фронте — или даже не столько на фронте, сколько в методах ведения войны — меняется буквально каждые несколько месяцев.

Успешные налеты дронов на российскую нефтяную отрасль — относительно новое явление. Для этого Украине необходимо было, во-первых, выработать оптимальную стратегию, во-вторых, создать широкий спектр различных видов дронов, а в-третьих, наладить их массовое производство.

Мне кажется, это хороший пример для экономики. Мы видим более или менее децентрализованную систему. В Украине много частных предпринимателей. Фактически частная инициатива занялась этим направлением и в условиях конкуренции создала продукт или даже целую линейку продуктов.

Господи, когда я говорю об этом, мне даже не верится, что я произношу такие слова, ведь мы обсуждаем убийство людей или разрушение объектов. Но тем не менее речь идет о линейке продуктов, предназначенных для выполнения этих задач.

Конкурентная и децентрализованная система довольно эффективно создала эти продукты. В России конкурентная среда на нижнем уровне тоже работает, но сверху деньгами распоряжается авторитарная система.

Возможности конкурентной экономики и конкурентной эффективности в России ограничены. Чтобы получить военный заказ, необходимо добиться его предоставления. Часто это происходит благодаря знакомствам, связям, “блату” или обычному “распилу” федеральных денег.

К счастью для Украины, коррупции в этой сфере достаточно много. Поэтому в России действует несколько иная система. Украина может надеяться на то, что российская система окажется более инертной и не будет успевать за гонкой вооружений.

Видимо, происходящее сейчас стало результатом того, что Россия немного не успела адаптироваться. Надеюсь, она не будет успевать еще какое-то время и Украина получит определенное преимущество.

Однако расслабляться нельзя. Понятно, что с обеих сторон фронта люди пытаются успеть адаптироваться и нарастить производство. Путин уверен, что у него это получится, поскольку экономический потенциал России — чисто по размеру ВВП и объему средств, которые можно направить на войну, — больше. Он считает происходящее временным явлением.

Мы видим последние новости о том, что он отказался от переговоров. Он говорит: “Они слабы, потому что предлагают переговоры. Нет, мы будем воевать дальше”. Что здесь можно сказать? Он считает, что победит в этой гонке.

Для сохранения дефицита топлива удары по НПЗ должны продолжаться

— Имеют ли долгосрочный эффект атаки на российский топливно-энергетический сектор, нефтеперерабатывающие заводы и нефтяную отрасль? Очевидно, что быстро восстановить такие предприятия непросто.

— Если предположить, что Россия навсегда потеряет 25% мощностей по переработке нефти, это, конечно, станет большим ударом для экономики. Россия — географически растянутая экономика. Топливо и транспорт здесь всегда играют большую роль. Если топлива будет не хватать в таких масштабах, как сейчас, экономике придется перестраиваться под меньший объем транспортировки различных товаров. Это станет ударом по российской экономике в целом.

Но я не думаю, что потеря 25% перерабатывающих мощностей сохранится навсегда.

Понятно, что бензин можно купить у соседей. Можно каким-то образом адаптироваться, что-то реконструировать или увеличить производство в одном месте за счет других предприятий. Система остается гибкой.

Поэтому, чтобы удерживать Россию в состоянии дефицита бензина, необходимо постоянно и все интенсивнее наносить удары по нефтеперерабатывающим заводам. Понятно, что теперь Россия будет пытаться защищать НПЗ. Все снова сводится к гонке вооружений и к тому, кто окажется более успешным в противостоянии наступательных и оборонительных средств.

Продовольственной катастрофы не будет, но жизнь станет дороже

— Мы видим, как города страдают от нехватки бензина. Особенно серьезно проблема ощущается в крупных городах и мегаполисах. А что происходит в сельской местности? Для сельского хозяйства также необходимо топливо. Что в этом смысле ожидает российское село и в каком состоянии оно сейчас находится?

— В авторитарной системе относительно легко управлять распределением ресурсов. 

Если возникнут проблемы с уборкой урожая, то власти каким-то образом направят туда бензин в ручном режиме. Крупные хозяйства смогут получить необходимое топливо. Мелкие фермеры, вероятно, тоже где-то его найдут, хотя, возможно, им придется покупать бензин не по регулируемой, а по более высокой цене. Крупные хозяйства смогут каким-то образом выпросить топливо у государства.

Если предположить, что утрачено 25% перерабатывающих мощностей, то остальные 75% будут принудительно перераспределяться между людьми и сферами применения, которые федеральная власть считает приоритетными.

Я не думаю, что произойдет какая-либо продовольственная катастрофа. Однако всем россиянам станет немного дороже жить. 

Экономическое ухудшение само по себе вряд ли обрушит российскую систему

— Рост стоимости жизни тоже должен иметь какой-то предел, особенно если доходы населения не увеличиваются.

— Недовольство уже существует. Это понятно. Никому не нравится происходящее. Сама война тоже никому не нравится.

Во-первых, люди думали, что война их не коснется. Во-вторых, они надеялись, что все каким-то образом обойдется или быстро закончится. А тех, кто хотел выступить против, подавили.

Понятно, что происходящее никому не нравится. Даже социологические опросы, несмотря на самоцензуру, к которой прибегают люди, отвечая на вопросы, показывают определенную тенденцию: люди все реже говорят, что поддерживают происходящее. Никто по-настоящему это не поддерживает, никому это не нравится.

Но если говорить о физическом пределе человеческого терпения, то можно вспомнить Вторую мировую войну, когда люди буквально едва выживали и с трудом могли прокормиться.

Можно также вспомнить трансформационную рецессию начала 1990-х годов после распада Советского Союза, когда ВВП упал на 30%. Люди каким-то образом выжили, и особенно серьезных политических последствий это не вызвало. Возможно, последствия были заметны в сфере общественного здравоохранения и в других областях. Но в целом страна способна пережить падение ВВП на 30% — и Россия, и Украина, и любая другая страна.

Поэтому мне трудно представить масштаб разрушений, который потребовался бы для того, чтобы обрушить российскую систему.

Желающих добровольно отправиться на войну становится меньше

— Многие россияне добровольно идут в армию. Стало ли участие в войне способом заработка в РФ?

— К счастью, добровольно на войну идут все хуже и хуже. В тех местах, где люди заняты в современной экономике и имеют какие-то жизненные возможности, они в основном не отправляются воевать. Во всяком случае, делают это гораздо реже.

В сельских муниципалитетах, особенно в бедных регионах, желающих значительно больше — примерно в два раза. В отдельных местах доля мужчин, полностью ушедших на войну, достигает 2%, а иногда даже 3–5% мужского населения.

При этом необходимо учитывать возрастную пирамиду. Человек должен быть подходящего возраста: он не должен быть ребенком или стариком. Кроме того, у него должно быть соответствующее состояние здоровья.

Поэтому мы понимаем, что из некоторых сел, возможно, забрали примерно половину всех мужчин, которые в принципе способны держать оружие. Это, конечно, ужасно. Но мы видим, что люди записываются в армию все реже, а государству каждый раз приходится предлагать им все больше денег. Это означает, что тех, кто был готов идти, уже выгребли.

Сейчас начинается новая волна. Для людей, которые принимают решение, идти или не идти на войну, необходимая сумма находится уже на более высокой планке. Когда закончатся и эти люди, финансовую планку придется поднять еще выше.

Именно здесь я вижу определенный предел. Возможно, социальных потрясений не произойдет, но люди перестанут добровольно идти на гибель и убийство. Всех маргиналов, всех, кто был готов идти или кого удалось обмануть, уже забрали. Следующим этапом, возможно, станет принудительная мобилизация.

Вероятно, существуют люди, которые пока колеблются. Они считают предлагаемые деньги достаточно большими и думают, идти им или не идти. Возможно, сами они не пойдут, но рассуждают так: “Если меня мобилизуют, тогда я соглашусь”.

Однако основная масса мобилизованных, конечно, будет пытаться каким-то образом избежать отправки на войну. Именно это, как мне кажется, может стать триггером определенных социальных потрясений.

Экономический блок эффективно обеспечивает возможность вести войну

— Если оценивать, как российская власть справляется с экономическими трудностями, остается ли эффективным экономический блок правительства, включая главу Центробанка Эльвиру Набиуллину?

—  Он абсолютно эффективен. Экономический блок действует в жестких рамках. Ему сказали: “Обеспечьте нам возможность воевать”. И он обеспечивает возможность продолжать войну.

В этом смысле представители экономического блока действительно эффективны. Однако я как экономист не могу с чистой совестью называть это экономической эффективностью.

Когда экономисты говорят об эффективности, они думают об экономическом росте, модернизации жизни, развитии производства и достижении всего того, чего общество хочет. Мы думаем о чем-то хорошем. То, чем российский экономический блок занимается сейчас, нельзя назвать чем-то хорошим. Для будущего страны это, вероятно, тоже ничего хорошего не несет.

Российское государство пытается взять маркетплейсы под контроль

— Во всей России их всего несколько, но они растут как на дрожжах. Что это за явление? Не скрывается ли за ним коррупция? Почему люди стараются покупать практически все необходимое на нескольких конкретных сайтах? Это выглядит довольно странно.

— На самом деле, это феномен Amazon — торговой площадки, которая позволяет сторонним продавцам предлагать новые или бывшие в употреблении товары.

Существует один сайт, на котором продается множество разных вещей. Чем больше товаров представлено на площадке, тем больше денег она может заработать. Почему? Потому что она предоставляет людям удобную услугу.

С одной стороны, платформа работает для покупателей, с другой — для продавцов. Одним из великих достижений современной экономики стало создание платформ, которые сводят вместе продавца и покупателя.

Это расширяет возможности обеих сторон сделки и приносит людям огромную пользу. Это не российское, а мировое явление.

Платформы существуют повсюду. Они действительно становятся все более прибыльными и даже политически влиятельными. Мы видим это сейчас на примере США. Люди, которые управляют этими огромными экономическими гигантами, приобрели настолько большое влияние, что уже воздействуют на политику.

В России с платформами происходит обратный процесс. Мы видели условно рейдерский захват Wildberries со стороны государства. Российское государство пытается подмять платформы под себя.

В США платформы пытаются подчинить себе государство, а в России, наоборот, государство пытается поставить под контроль платформы.

Однако само появление платформ связано с тем, что современная экономика, основанная на интернете, развитии транспорта, доставки и логистики, начинает работать эффективнее, сводя продавцов с покупателями.

В этой сфере сохраняется огромный потенциал. Мы еще не свели всех продавцов со всеми покупателями. Это действительно большие деньги. Но сам феномен является не российским, а глобальным.

— Мне казалось, что речь идет о монополизации и что государство начинает самостоятельно заниматься этой сферой.

— Российская особенность заключается в том, что государство пытается вмешаться в эту сферу и поставить под контроль финансовые потоки.

— Как и все остальное в Российской Федерации.

— Но в целом платформы — это, конечно, свойство современной экономики, в которой мы сейчас живем.