“Борьба с путинским режимом без оружия невозможна”: интервью с идеологом РДК Василием “Кардиналом”

Василий “Кардинал” — идеолог Русского добровольческого корпуса (РДК). 

Участвовал в протестах на Болотной площади в 2011 году. Учился в МГИМО по специальности “международное право”. С 2022 года — в рядах РДК, где возглавляет политическое направление: формирует идеологию организации, выстраивает связи с европейским политикумом и российской диаспорой, представляет корпус на международных площадках.

Василий “Кардинал” — гость нового выпуска программы “Люди доброй воли” на телеканале FREEДOM.

Ведущий — Сакен Аймурзаев. 

https://youtu.be/1ip1sWu_lAY?si=UUwpYtlr0omAnzQO

Путь в политику

— Василий, почему “Кардинал” — твой позывной?

— Первоначально позывной был “Москва”, потому что я из Москвы. Но потом москвичей в РДК стало очень много. И тут увидели мою фотографию из 2014 года, где я в костюме кардинала на какой-то вечеринке, и было решено, что я — “Кардинал”. 

— Но это что-то связано с кардиналом Ришелье (Арман Жан дю Плесси де Ришелье —  кардинал Католической церкви, французский государственный деятель, центральная фигура времён царствования Людовика XIII, — ред.), с политикой?

— В данном случае получилось так, что имя определило содержание. Потому что еще на заре создания организации РДК стало понятно: этим вопросом, безусловно, буду заниматься я. И как-то теперь оно уже воспринимается как само собой разумеющееся — что, наверное, так меня и должны были называть. 

Имя — это не просто то, что отличало одно от другого. Это нечто, что обозначало душу.

— В РДК есть боевое отделение, есть политическое в корпусе. Как это определилось? Ты говоришь, с самого начала ты понимал, что это политика. Ты юрист-международник с хорошим образованием.

— Я юристом работал пять дней и быстро понял, что это не мое. И мы все-таки изначально не были солдатами. В первую очередь мы — политические солдаты. Нам выпала уникальная возможность, которой мы все очень долго ждали. 

Возможность с оружием в руках сражаться с путинским режимом от нас постепенно уходила. Чем больше оппозиционное пространство захватывали люди, которые нам подарили Болотную (протестное движение в России 2011-2013 гг., — ред.), тем дальше от нас была перспектива вооруженного сопротивления режиму. Я считаю, что все то, что происходило тогда, буквально эту возможность уничтожило. 

Когда в 2022 году мы осознали, что мы — граждане РФ, и тот режим, от которого мы по тем или иным причинам убежали, пришел за нами — и дальше бежать некуда, то пора давать отпор.

Безусловно, это сплелось в определенный симбиоз: наша возможность сопротивляться с оружием в руках и то, что мы все-таки являемся носителями определенных идей. Вот почему мы, естественно, стали организацией военно-политической. Тем более что политика — это, в первую очередь, конечно, борьба за власть. 

Борьба за власть без оружия в руках в России невозможна.

Мы хотим добиться результата, а не произвести эффект. Поэтому, естественно, когда приезжали к нам новые люди, особенно в 2023-2024 годах, то у многих было такое ощущение, что вот сейчас мы сядем на коня и прямо до Москвы. Но нет.

Мы объясняем им, что это долгая, кропотливая работа. И, безусловно, те, кто говорят: “Почему же вы в России не занимаетесь подобным?” — слабо представляют, как это происходит.

— Когда ты активно стал интересоваться политикой?

— В 2011 году я был, что весьма поэтично, в 11-м классе. И понимая, что мир вокруг меня немножко не соответствует тому образу, который бы меня устраивал, я решил “за все хорошее против всего плохого” с друзьями пойти бороться с режимом. Тогда это виделось именно так.

Первый раз я с ним вступил в схватку 6 декабря 2011 года на Маяковской. Мы тогда дрались с милицией, с “Россией молодой” (всероссийское проправительственное молодёжное общественное движение, существовавшее в 2005-2017 гг., — ред.). “Наши” (молодежное общественное политическое движение, созданное администрацией Президента РФ путем реорганизации молодежной организации “Идущие вместе”, — ред.), “Идущие вместе” — я пытаюсь вспомнить названия всех этих организаций. Кто-то из них составлял половину контрмитинга. Их туда согнали, они стояли у метро с хмурыми лицами и не особо хотели этим заниматься. Но у них были барабаны, плакаты “Только Путин, только победа”. Не знаю, над кем тогда должна была свершиться победа. Наверное, над нами.

“План Путина — победа России”. Я помню, что отнял у какого-то длинноволосого парня барабан, ударил его палкой. Мы убегали от полиции. И я для себя решил, что в этой игре, я — Робеспьер (французский революционер, адвокат, один из наиболее известных и влиятельных политических деятелей Великой французской революции, — ред.).

Потом, конечно, через пару дней понял, что это совсем не так. Потому что, когда я стал разбираться — это такой эффект Даннинга-Крюгера (гипотетический эффект, когда люди с низкой компетентностью в какой-либо теме склонны считать себя знатоками этой темы, — ред.). Ты входишь в какую-то область знания или сферу деятельности и думаешь: “Все, я во всем разбираюсь”. 

В итоге я понял, что это все довольно скучно — люди, которые ходят на митинги, рассказывают со сцены вещи, не сопряженные с реальностью. Сама возможность вооруженного протеста ими даже не рассматривалась. 

— А “Русские марши” (ежегодные шествия и митинги русских националистических групп, организаций и движений, — ред.) ты посещал?

— Я один раз пришел на него посмотреть, потому что расцвет этого движения пришелся на мое детство. И когда мне было 18, я просто приехал в Люблино, куда их, по сути говоря, сослали. Это было весьма комично: “Русский марш” в тот момент был тусовкой откровенных сумасшедших. Была такая партия у Николая Старикова (российский общественный и политический деятель, — ред.) — “Великая Россия”; они ходили в кожаных плащах, в фуражках — очень антуражные. Ходили просто правые пацаны, которым, видимо, нечего было делать.

И, поскольку Люблино уже тогда было гетто, вокруг, естественно, — работники и посетители торгово-ярмарочного комплекса “Москва”: вьетнамцы, таджики, китайцы, узбеки, их было намного больше, чем участников марша. И они на это так смотрели… Я не увидел в их глазах аксиомы “люби этрусков, если живешь в Риме”. Они этрусков не любили. В общем, это было смешно.

— Алексей Навальный — первый российский оппозиционный политик, который стал говорить о русских, о правах русских. Это все то, что ты исповедуешь до сих пор. Почему ты тогда не стал навальнистом?

— Навальный пытался понравиться, наверное, всем. Например, у него было участие в “Русском марше”. А потом — история с “Тесаком” (Максим Марцинкевич — российский общественный деятель, видеоблогер неонацистского толка, — ред.) в клубе “Билингва”. Марцинкевич получил первый срок именно за него. Потом какие-то его непонятные взаимодействия с левым флангом оппозиции.

Навальный совершил ошибку. Пытаясь понравиться всем, он в итоге не нравился никому, кроме узкой тусовки своих единомышленников. Потому что никто из тех, кто занимает проактивную позицию и готов к открытым действиям, его, в сущности, не поддерживал.

Допустим, в рядах РДК — среди тех людей, которые действительно радикально настроены на перемены в России, — навальнистов мы не имеем. Даже в прошлом. Для меня это маркер того, что его взгляды оставались приемлемыми либо для тех, кто лично его знал, либо для тех, кто смотрел на него на экране телевизора на кухне.

Кремль мастерски ворует любые нарративы и вербует их носителей. 

Кстати, Дмитрий Демушкин (российский политик, государственный и общественный деятель, придерживающийся националистических взглядов, — ред.), который, не знаю, как живет в России до сих пор, все же отсидел и занимает последовательно антивоенную позицию. Он очень четко об этом сказал: либо вербуют тех, кто является лидером мнений, кто может аккумулировать вокруг себя активную националистическую молодежь, либо этого человека дискредитируют, а нарратив забирают себе.

Очень яркий пример — конечно, “Я — русский”. Мы помним времена, когда за эту фразу можно было получить административку, а то и уголовку, если это сопровождалось публичными призывами. Сейчас “Я — русский” — это хит подкремлевского смешного человечка.

Нам не по пути с государственным национализмом РФ

— Ты учился в МГИМО уже при Путине. Не было тогда желания работать в МИДе, пойти в государственный бизнес, в госкорпорацию?

— В какой-то момент МГИМО перестало быть кузницей кадров. Многие люди, которые хотели пойти на государственную службу, побывав в МГИМО, а некоторые даже бросив его в разочаровании, туда не пошли. Просто потому что МГИМО, когда там учился я, естественно, состояло из отпрысков всех, если так можно сказать, знатных фамилий текущей России. Со мной учились, наверное, дети депутатов всех фракций. В группе со мной, например, был парень, у которого отец — депутат ЛДПР. Со мной учился и сын Дмитрия Медведева. 

Я, и, соответственно, все остальные, кто, в общем-то, не был из числа “золотой молодежи”, но был молодежью “посеребренной”, посмотрев на них, понимали: вот эти люди якобы будут нашей будущей элитой. В России же оно немного по-феодальному устроено. И абсолютно, кто будет дальше занимать какие посты.

Многих это действительно разочаровало. Я, например, после военной кафедры был на собеседовании в СВР — нас туда всех водили, такая практика. Там мне сказали, что я могу “представлять очень серьезную структуру”, предложили жалкие 40 тыс. рублей зарплаты и потребовали знание трех языков. Я, естественно, отказался. 

Мне кажется, они специально создавали такое впечатление у прибывающих на собеседование, чтобы человек изъявил желание служить государству из чисто идеологических побуждений, а не в надежде заработать. Потому что я думаю: может быть, если кто-то соглашался, но об этом просто никому не говорил, то там сразу отодвигалась стена и выходил чуть ли не сам Путин. 

Я и до института, и в институте высказывал вещи, которые смущали родных, близких, деканат. Как-то хотел в МГИМО открыть русский клуб. Там ведь есть сеть землячеств, причем насколько мне известно, украинский клуб существовал до сих пор.

Когда я учился на втором курсе, то пришел к проректору, предложил: давайте сделаем русский клуб. Он мне сказал: “Зачем русским землячество? Русские же везде”. Я парировал: “Послушайте, таджики тоже везде, но у них есть свой клуб”. У него затряслись руки. Он сказал: “Что вы — вы фашист?”

Для меня это всегда было каким-то неприемлемым шагом. Всему националистическому движению России навязывают лейтмотив: вот они бьют несчастных мигрантов. Мы же прекрасно понимаем: виноваты-то не мигранты. Нашу страну уничтожают совсем не мигранты. Ее уничтожают, в общем-то, такие же точно этнические русские, которые работают в ФСБ.

Я как-то просто посмотрел выступление в Крыму “Ночных волков” (первый и крупнейший в России ультрапатриотический мотоклуб, — ред.). Понятно, что это было уже на видео в 2023 году. И я удивился, как они через это просто адское представление — вот эти мотоциклы, какие-то купола с серпами и молотами — показывают всю гибридность своей идеологии. Просто удивительно, как они смогли это даже внешне выразить. 

— Почему ты и твои побратимы не согласны с этим национализмом, который пропагандирует Александр Дугин (российский философ, идеолог неоевразийства и рашизма, — ред.) и прочие?

— Тут я бы начал, на самом деле, с того, что эти люди пытались всеми силами бороться со следствием. Ну да, безусловно: конечно, не нравится, когда меняется этнокультурный облик твоего государства. И, конечно, не нравится, когда полиция получает столько прав, что у преторианской гвардии, пожалуй, столько не было. Но это — следствие.

Кто-то с “Эха Москвы” сказал такую фразу: если в России депутат во вторник поскользнется на гололеде, то он будет бороться не с гололедом, а с вторниками. Вот тут та же самая история. А как же все эти люди, которые завозят мигрантов? А как же все эти люди, которые запрещают национальные организации для русских? Тысяча “как же”.

Сейчас, во время войны, оно приобретает совсем уж гротескные масштабы и формы. Потому что вот эти все уже откровенно подфэсбэшные националистические организации поздравляют с днем рождения председателя Следственного комитета РФ Александра Бастрыкина, который посадил Никиту Журавеля, убитого потом в Чечне (уголовное дело в России об “оскорблении чувств верующих”, в связи с размещением в 2023 году видеоролика, на котором неизвестный держит в руках горящий Коран, а на заднем плане видна Волгоградская соборная мечеть — ред.). 

И эти же люди при этом сопереживали Никите Журавелю, писали посты, потому что где-то на задворках сознания у них все-таки присутствует: русского парня сажают в тюрьму в Чечне за то, что он сжег, кстати, не Коран, а книгу, признанную экстремистской, — обрекая его насмерть.

Нормально соседствует в голове и то, что они поддерживают или даже воюют за тот режим, который, рассказывая им, что строит “русский мир” и защищает “Святую Русь” от нашествия извращенцев, — и тут же встречаем якобы националистического певца “Шамана”. Как они не могут посмотреть в окно и увидеть, что, по сути, живут в гетто? Как это работает у этих людей до сих пор, мне абсолютно не ясно.

И как они не понимают, кто на самом деле в этом виноват. Вот, например, Рома Юниман (российский политический и общественный деятель, — ред.) с его “Обществом будущего”. Мы с ним когда-то давно, еще во времена “Спутника и Погрома”(общественно-политическое интернет-издание русской националистической направленности, — ред.), общались довольно неплохо. Мы оба покинули ряды “Спутника и Погрома”, когда выяснилось, что это, в общем-то, кремлевское движение. Меня отстранила позиция по Украине. Его, спустя какое-то время, — информация о том, что туда поступают деньги из Кремля. 

У нас с Романом Юниманом был последний такой диалог в ноябре 2022 года: я выехал с позиции, где мы сидели трое суток под обстрелом, только поймал интернет, открываю — а Рома собирает на генераторы в Мариуполь. Я ему пишу: “Рома, как выходит так, что ты буквально убираешь за режимом? Они сами уничтожили город, захватили его, не могут восстановить нормальное жизнеобеспечение — а ты еще им помогаешь”. Мы до сих пор не общаемся. 

— РДК — подразделение Управления разведки. Все, что касается военных дел, понятно, и мы об этом не спрашиваем — это тайна. А что касается политики? Потому что очень часто, когда я российскую эмиграцию спрашиваю об отношении к вам, то говорят: “Это же ГУР. И все, что они делают в политике, — это ГУР”. Все, что касается политики, — кто инициатор всех этих дел?

— Безусловно, мы. Для того чтобы мы могли существовать как военное подразделение, нам необходимо оружие, нам необходимо обеспечение и ряд сопряженных вещей. Естественно, что мы не в XIII веке и не можем сами выковать себе мечи, украсть коней. Нам надо договариваться. 

Как военное подразделение мы выполняем задачи Главного управления разведки Украины, мы являемся военнослужащими. Но благодаря этому мы смогли получить возможность стать гражданами, у нас сейчас активно идет легализация нашего подразделения, мы получили возможность развивать политическое направление нашей деятельности — потому что, как ни крути, для политической деятельности необходима медийность. 

Дальше, имея общий интерес с Украиной — государством, которое нас приютило, — мы развиваемся как политическая организация. Нарративы и направления деятельности мы выбираем абсолютно самостоятельно. 

Бюджет РДК — это наши зарплаты, которые мы, естественно, перераспределяя определенным образом, тратим не только на закупку экипировки, автомобилей, но и на ведение политической деятельности: и медийно, и в части поездок в страны Европы, а это все-таки недешево.

Не повторять ошибки прошлого 

— Приоритет в Европе и в мире — это консервативные правые движения или это российская эмиграция?

— Безусловно, для нас, как идеологически родственных с европейскими консерваторами, с европейскими правыми интересует взаимодействие с ними. Мы все же являемся российской оппозиционной военно-политической организацией. 

Что касается взаимодействия с эмиграцией — оно, безусловно, публично. Мы взаимодействуем с диаспорами. Наиболее успешное наше взаимодействие — это, безусловно, диаспоры в Германии, Испании, на Кипре, в Канаде, Финляндии, Чехии. Это люди, которые нам помогают, делают сборы, присылают то, что необходимо для жизнедеятельности подразделения, выражая поддержку. Точно так же они выходят на акции у российских посольств.

Точно так же мы взаимодействуем с российскими оппозиционными организациями. Известно, что я был на Антивоенном комитете. В прошлом ноябре наши ребята ездили на “Форум свободных народов” в Вильнюс (дискуссионная площадка, участники которой ставят своей целью распад России на несколько независимых государств, — ред.). На крайнем Антивоенном комитете точно так же были наши представители. Наши представители появляются в ПАСЕ, опять же, в момент заседания платформы “Диалога”. 

У нас есть понимание того, с кем мы ближе и от кого мы безнадежно далеки. Об этом говорит конфликт с Леонидом Волковым и ФБК в его лице. С Ильей Яшиным проблема заключается в том, что этот человек пытается повторить путь Навального, но за рубежом. Он пытается быть милым, пытается понравиться всем и каждому. Но получается как-то очень вторично и это видно. И, к тому же, учитывая результаты съезда его политсовета, так уж вышло, что избрались туда люди в основном очень левых взглядов.

Есть важный нюанс: российские оппозиционеры хотят продемонстрировать себя не будущему подшефному населению в России, а Европе. Потому что в РФ радикальные левые, девушки с разноцветными волосами и интересными взглядами никогда не будут пользоваться серьезной поддержкой. Значит, его партия нацелена вовсе не на это, а на гранты.

Что касается белой эмиграции, то про РДК писали в газете “Наша страна”, которую уже больше 50 лет ведет господин Николай Казанцев — сын белого офицера, офицер Русской освободительной армии (антисоветское военное подразделение времен Второй мировой войны, — ред.). До этого в ней несколько лет печатался небезызвестный Борис Смысловский — командир 1-й Русской национальной армии. 

Они писали про РДК после нашего рейда в Грайворон в мае 2023 года. Там было несколько заметок, но та заметка была характерна вот чем: они выражали мнение, что мы являемся первой ласточкой антибольшевистского сопротивления. И что было бы здорово, если бы мы не повторили их ошибок.

Проблема Русской освободительной армии во многом заключалась в том, что они не смогли выстроить диалог с западными союзниками. Их аргументация была такова: “Мы не сделали ни одного выстрела в сторону войск союзников. Мы воевали исключительно с большевиками”. А их, по сути говоря, союзники предали и выбросили. Именно это до сих пор отзывается в белой эмиграции болью.

Смысловские писал, что теперь такого не будет. В следующей большой войне русские, даже находясь под властью нео-большевиков — под властью людей, которые, в общем-то, жаждут их смерти, — будут идти до конца. Они не сдадутся в плен, потому что будут считать, что их предадут. И он, на самом деле, оказался прав.

— Ты недавно водил рекрутов в музей Михаила Булгакова в Киеве. Как ты к нему относишься? Его памятник в Украине снесли. 

— Булгаков, по нашему мнению, в данной ситуации присоединился бы скорее к РДК, с учетом тех ценностей, которые мы несем, и тех ценностей, которые несет худшая ипостась России — путинская. 

Булгаков — это, безусловно, болевая точка и триггер для РФ. Потому что есть ряд объектов — не только в Украине, — которые для них являются частью их культурного поля. И как только противные им силы, в особенности, конечно, мы — нацпредатели, кем бы нас ни называли, — касаются этих объектов или присутствуют там, для них это страшнейший удар.

Когда мы провели выставку в музее, где “Родина-мать”, то в ТАСС написали: “Националисты осквернили “Родину-мать”. Осквернили! И я подумал: так давайте осквернять дальше. У нас же есть музей Булгакова, у нас же есть куча памятников, у нас же есть, в конце концов, мемориалы в Европе.

В Кремле люди, живущие в пространстве символов. Им это все очень важно. Начать войну 24 февраля, предложить перемирие на 9 мая. Для них это все обладает какой-то прямо магией. И, естественно, надо отвечать симметрично.

Читайте также: “Грузия выбирала свободу — и выберет снова”: Нино Робакидзе о медиа, репрессиях и стойкости гражданского общества