“Норд-Ост” 20 лет спустя: последствия теракта на Дубровке для современной России обсуждаем с экспертами

20 лет назад произошел один из самых крупных террористических актов в истории современной России – захват театрального центра на Дубровке в Москве. 23 октября 2002 года 40 вооруженных чеченских боевиков во главе с Мовсаром Бараевым захватили и удерживали в течение трех дней 916 заложников из числа работников, зрителей и актерского состава мюзикла “Норд-Ост”. Они выдвинули требование немедленно вывести российские войска с территории Чечни.

Через три дня, 26 октября, российские силовики устроили спецоперацию по освобождению заложников и ликвидации террористов. В ходе операции они применили секретный усыпляющий газ. В результате теракта и последующего штурма из 916 погибли 130 заложников, в том числе 10 детей (основная часть из них — после штурма), а все террористы были уничтожены.

В 2011 году Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) удовлетворил жалобу 64 потерпевших, которые обвиняли власти РФ в необоснованном применении силы, неоказании заложникам своевременной медицинской помощи и недостаточно эффективном расследовании этого теракта. По их мнению, эвакуация из театрального центра была не подготовленной, а хаотичной, живых и мертвых заложников никто не фильтровал, а медицинскую помощь в итоге получили далеко не все.

О подробностях трагедии на Дубровке, о российских методах борьбы с терроризмом и о последствиях этого теракта для России — в эфире телеканала FREEDOM говорим с журналистами, которые освещали трагедию “Норд-Ост” с места события и в последствии изучали и расследовали произошедшее:

• Сергей Пархоменко, российский журналист, обозреватель радиостанции “Эхо Москвы”;
• Александр Лукьяненко, украинский журналист, на момент теракта был собкором телеканала “Интер” в Москве.

— “Норд-Ост” — одна из ключевых историй в современной России в самом начале правления Путина. Какие симптоматичные преступления мы можем видеть в этой трагедии?

Лукьяненко: Сам по себе “Норд-Ост” уже был символом. Не теракт в театральном центре на Дубровке, а непосредственно сам мюзикл. Это же знаменитое произведение Вениамина Каверина “Два капитана”,  вся эта советская романтика. И мюзикл “Норд-Ост” — это был такой культурный ответ на западные мюзиклы от новой путинской России. Мюзикл был популярен, на него ходила вся Москва.

А потом захват театрального центра на Дубровке, захват заложников. И в этот момент начинаются те вещи, которые характерны в целом для путинского правления. Это то, что он когда-то сформулировал, что “мы не ведем переговоры с террористами”, обещал “мочить в сортире”. Правда, когда он говорил, что не ведутся переговоры с террористами, он не уточнял, что будет с теми людьми, которых террористы могут захватить в заложники, например. А оказалось, что эти люди были ненужной обузой.

— Какие вопросы остались к властям по поводу этой чудовищной трагедии?

Пархоменко: Я пытался исследовать всю эту историю, в частности, со стороны врачей. Огромное количество медиков тогда в Москве оказались не задействованы в спасении заложников. Потому что они были не готовы, их готовили к совершенно другому, их предупреждали совершенно о другом. У них не было антидота, не было машин, которые могли вывозить пострадавших, не было проведено специального инструктажа и так далее.

Это было не спасение заложников, а избавление от заложников. Тогда это стало стандартной методикой, стандартным подходом российских властей: от заложников нужно избавиться. Любой ценой. Нужно, чтобы их не было, чтобы не путались под ногами.

По-своему избавлялись от заложников в “Норд-Осте”, по-своему — при теракте в Беслане (захват 1100 заложников в школе № 1 города Беслана  в Северной Осетии 1 сентября 2004 года, погибли 333 человека, ранены — около 800, — ред.).

Таких ситуаций было несколько, и все они подчиняются одной логике — есть вещи поважнее жизни заложников, есть государственные интересы и так далее.

Лукьяненко: Я был с первого вечера в числе тех журналистов, которые освещали теракт “Норд-Ост”. Все, что тогда происходило, напоминало бардак. Было непонятно, кто ведет переговоры, переговоры вели абсолютно все: туда Кобзон ездил, Хакамада ездила, Пугачева вела переговоры, выходили какие-то чиновники. Кому-то удавалось вывести людей, в какой-то момент вывели детей, вывели женщин с малолетними детьми.

Важно понимать, что в этот момент уже было, по сути, принято решение о штурме, потому что на другой окраине Москвы был ровно такой же Дворец культуры, где спецназ, “Альфа” и “Вымпел” уже тренировались штурмовать это здание. То есть решение было принято за несколько дней.

Есть один вопрос, на который я 20 лет не могу найти для себя ответ. Каким образом террористы пронесли эту взрывчатку в театральный центр? Как люди с оружием вообще сумели проникнуть, проехав через всю европейскую часть России? Каким образом они туда добрались?

Второй вопрос, который возникает, — это сама организация спасения. Утром 26 октября 2002 года мы снимали, например, в больнице №13, она в нескольких сотнях метров от театрального центра. Это был сплошной бардак и хаос: людям не говорили, кто выжил, кто не выжил, родственникам практически 12 часов никто ничего не говорил.

Но при этом эту операцию называли успешной. И при этом из 916 человек 130 погибли. Но каким образом они погибли, от чего? Ответов до сих пор нет.

И самое интересное то, что происходило после теракта. Расследование всячески тормозилось, главный захватчик заложников Мовсар Бараев был убит на месте, как и еще около, по-моему, 40 человек. Спросить было уже не у кого.

И самое главное — чем травили. Только через 17-18 лет они признали, что это были боевые отравляющие вещества, очень тяжелые апиоиды, которые буквально с дозой 0,1 мкг уже являются смертельным.

И таких вопросов действительно десятки.

— Насколько применение химического оружия было оправдано в такой ситуации?

Пархоменко: Я не берусь судить, насколько вообще допустимо использование газа в такой ситуации.

Возможно, что такой метод и может быть использован, но он может и должен быть использован ответственно, с пониманием его последствий.

То есть с пониманием того, что в тот момент, когда вы откручиваете кран на баллоне с газом, работа не заканчивается, а только начинается. Что дальше начинается самое важное: как спасти людей, которые оказываются под действием этого газа. И сегодня очевидно, что тогда так вопрос не стоял.

Что касается переговоров. Сейчас уже трудно восстановить ту ситуацию. Каковы были эти уступки и насколько люди, которые были там и представляли чеченцев, реально могли повлиять на эту ситуацию? В какой мере разговор с ними мог бы повлиять на то, что происходит реально в Чечне?

Понятно, что заложников нужно освобождать. Но задача при этом заключается в том, чтобы заложники остались живы.

Совершенно очевидно, что для этого не было сделано все возможное. И совершенно очевидно, что решение этой проблемы было подчинено задаче — избавиться от заложников, а не спасти их.

— Стоит ли переосмысливать ту трагедию через призму того, что сегодня Владимир Путин устраивает теракты в Украине?

Лукьяненко: Самое главное, что не стоит недооценивать те методы и тот опыт, который прошла нынешняя российская власть за 23 года своего существования. Мы же с вами помним, что было кроме “Норд-Оста”, который привел к первому такому серьезному ужесточению режима в России.

Я напомню, что тогда в очередной раз разогнали независимую телекомпанию “НТВ”, был уволен гендиректор “НТВ” Сенкевич, была закрыта программа “Намедни”. “НТВ” обвиняли в том, что они в прямом эфире показали начало штурма. И начало этого штурма видели не только зрители “НТВ”, но и весь мир.

Во-вторых, важно понимать, что тогда же шла война в Чечне. В Чечне руководителем уже был назначен Кадыров-старший.

То, что после “Норд-Оста” началась очередная волна ужесточения режима, это очевидно. Она продолжалась и в 2004 году, потому что примерно с такой же “успешностью” был проведен штурм школы в Беслане. Там было еще больше погибших. Но при этом государственное телевидение в лице Маргариты Симоньян уже бодро врало по поводу количества погибших прямо в прямом эфире. Там было видно, что трупов сотни, а они упорно называли несколько погибших. И все это было как снежный ком.

— Узнаем ли мы когда-нибудь всю правду о “Норд-Осте”, о Беслане?

Лукьяненко: Мы с вами точно всей правды не узнаем.

Потому что большая часть документов, большая часть материалов уголовного дела о теракте на Дубровке были уничтожены после окончания следствия.

Может, они где-то там в особой папке и лежат под видом уничтоженных… Но, по крайней мере, нынешнее поколение российской власти точно не собирается никакую правду об этом рассказывать.

Все те сведения о том, чем травили, что это были за препараты, которые на самом деле действуют как химическое оружие, оружие массового поражения. Вот это все родственники погибших выясняли по косвенным признакам. Поэтому вряд ли мы с вами об этом узнаем, кто и какие решения принимал.

Другое дело, что вот эта череда терактов и потом последующее государственное насилие в России по отношению к самим же пострадавшим. Вы знаете, мне кажется, это очень серьезно искалечило Россию, искалечило людей.

Потому что, когда общество привыкает к подобному роду несправедливости, творящейся буквально уже десятилетиями, то начинает воспринимать это как норму.