Человек — особая обезьяна: как в людях эволюционировала агрессия и ведут ли войны животные — обсуждаем с научным обозревателем Ильей Колмановским

Илья Колмановский — российский научный обозреватель, популяризатор науки, публицист. Лектор, кандидат биологических наук, ведущий подкастов “Голый землекоп” и “Карманный ученый”, автор познавательных книг и статей для глянца.

Родился в Москве в семье известного детского психолога и молекулярного биолога Александра Колмановского.

Был соучредителем Центра адаптации детей беженцев. Работал в онкоцентре. Придумал и проводил театрализованные экскурсии в Палеонтологическом музее Москвы. Изучает и рассказывает о новейших научных достижениях, пытается увлечь детей наукой.

После полномасштабного вторжения России в Украину вместе с семьей выехал из России. Был одним из 8000 российских ученых, подписавших письмо против войны в Украине.

Сегодня Илья Колмановский — гость программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.

Ведущий — Сакен Аймурзаев.

Планета обезьян

— С началом полномасштабного вторжения очень сложно было смотреть кино, читать книжки, вообще заниматься тем, чем все мы занимались ранее. И первый фильм, который я смог посмотреть, — это старый фильм “Планета обезьян”. Красивая притча о злых гориллах, о мудрых орангутангах-манипуляторах и о добрых шимпанзе. Насколько вообще то, что сейчас происходит с нами, можно сравнивать с животным миром?

— Человек — это, безусловно, не грипп, не бактерия и не водоросли. Человек — это животное, млекопитающее из отряда приматы. Многие мои собеседники говорят, что человек — это очень необычная обезьяна. Да, у нас есть общие черты, поэтому можно обсуждать в этом контексте, безусловно.

— В той же “Планете обезьян” идет аллегория, что даже среди этих обезьян есть разные животные, в том числе, так сказать, и по совести. Можно ли так людей поделить?

— Да, я задавал этот вопрос моим собеседникам.

Вот гарвардский антрополог и приматолог Ричард Рэнгем отмечал, что наблюдения за людьми, сравнение их с другими приматами показывает, что у нас есть две крупные особенности.

Первая: человек — это самая дружелюбная обезьяна.

У нас есть биологическая склонность, способность и умение сотрудничать и быть чрезвычайно лояльными к неродственным индивидам. И формировать большие группы не на основе родства, а на основе каких-то общих ценностей. Сотрудничать и делать сложные вещи.

И, судя по всему, сапиенсы отличаются от других хомо (скажем, от неандертальцев) именно этой своей особенностью — создавать большие группы с очень высокой лояльностью к своим. Это хорошая новость.

Плохая новость состоит в том, что, когда шло становление этого устройства групп, тогда же выработалась и другая особенность.

Это готовность расчеловечивать чужих и проявлять беспощадную агрессию.

Что особенно страшно по сравнению с другими обезьянами — людям свойственна проактивная агрессия. Не спровоцированная, не в ответ на какие-то распри, а хладнокровная, провокативная агрессия — мол, потому что группа или ее вожаки так решили.

И эти две особенности, видимо, сопровождали поведение людей во всех поколениях, во всех цивилизациях. Люди проявляли максимум толерантности к своим и максимум агрессии, к тем, кого они назначали чужими. И что делает любая пропаганда? Она расчеловечивает чужого.

Не так давно существовали человеческие зоопарки, где людей, которые не похожи на посетителей зоопарка, сажали в клетку.

Но никакие биологические особенности не снимают ни с кого моральной ответственности за его индивидуальный выбор.

Помимо того, что мы биологические существа, мы культурные существа, мы моральные существа. И глупо пытаться, как герой Шварца в “Убить дракона” говорить, что это моя прабабушка передала мне такие кровожадные гены.

Подытожу: людям свойственны две черты поведения: они чрезвычайно дружелюбны к своим и с готовностью расчеловечивают чужих, проявляют проактивную агрессию.

— То есть человек это и то, и то одновременно? Как же это возможно — быть и дружелюбным, и возможность проявлять крайние формы агрессии?

— Вот есть вид шимпанзе с очень маленьким ареалом, они мало изучены — это карликовые шимпанзе бонобо. У них очень необычные нравы, у них все по-другому, чем у обычных шимпанзе.

Обычные шимпанзе проявляют очень высокий уровень агрессии внутри. Их группы строятся на жесткой иерархии доминирования крупных самцов с большими клыками. Кто крупнее, тот лучше размножается, у того больше доступа к самкам. А значит, что в череде поколений шимпанзе гены высокой агрессивности закрепляются, а гены потенциального дружелюбия вымываются из популяции.

У бонобо произошла доместикация, то есть они были одомашнены, как считают ученые. У разных млекопитающих одомашнивание случалось неоднократно. Вот мы одомашнили волка, мы очень сильно поменяли волка. Но оказывается, что некоторые млекопитающие могут самоодомашниваться. В случае с бонобо — они были одомашнены их самками.

Самки смогли взять власть в свои руки и начали вести отбор наиболее дружелюбных самцов. Они очень жестко воспитывают подростков-самцов и приучают их к тому, чтобы те не были слишком агрессивными. И там более дружелюбные самцы лучше размножаются. У них в группах царит действительно идиллия.

Что касается сапиенсов, то о них антропологи говорят две вещи.

Судя по всему, сапиенс тоже был когда-то одомашнен.

Ученые считают, что сапиенсы были одомашнены их группами. Гипотеза такая, что с какого-то момента самцы смогли объединяться с целью заговора и научились истреблять чересчур агрессивных доминантов, и тем самым отстранять их от размножения. Это привело к снижению реактивной агрессии, готовности драться.

Хотя мы видим, что люди бывают чрезвычайно жестоки. Есть высокий уровень домашнего насилия, не говоря уже о чудовищных вещах, которые некоторые люди делают в военных условиях.

Но если сравнивать с шимпанзе, уровень реактивной агрессии у сапиенса гораздо-гораздо ниже по отношению к своим, по отношению тем, кого эти сапиенсы считают своей группой.

Сапиенсы были одомашнены своими группами. И смертельно опасно проявлять агрессию внутри своей группы, особенно реактивную агрессию. С чересчур агрессивными индивидами управляющая группа самцов быстро расправляется. Первым эту идею высказал еще Дарвин. Он сказал: посмотрите, те, кто скверно себя ведут, заканчивают в тюрьме. То есть тем самым люди сами ведут отбор на лояльность, на миролюбие. Но все это внутри групп, все это по отношению к своим.

Есть оборотная сторона медали вот этой окситоциновой сплоченности. Знаете, если мы с вами попоем хором 10 минут и плюнем потом в пробирку, то у нас в слюне будет больше [гормона] окситоцина, чем было до того.

Или вот наша с вами готовность сотрудничать. Мы смогли до начала эфира пообщаться 10 минут, и моя психика уверенно идентифицировала вас, Сакен, как своего и готова с вами сотрудничать.

Вот эта сплоченность также служила этим группам, чтобы расправляться с другими группами, обороняться от них, расчеловечивать другие группы. Поэтому оборотная сторона медали окситоциновой сплоченности — это аутгрупповая агрессия.

Гормон окситоцина, который сплачивает группы, с другой стороны превращается в гормон разъяренной матери-медведицы, которая защищает своих детенышей, если она видит угрозу для них. Это и есть аутгрупповая агрессия. Поэтому здесь нет противоречия, к сожалению.

Воинственность в животном мире

— Воюют ли животные? Война как массовое явление в человеческой популяции присуще животному миру в целом?

— Когда вы произносите “война”, вы вряд ли имеете в виду просто драку за добычу. Можно себе представить, что есть группа львов, и у них есть территории, и они могут охранять свои территории, драться за территорию. И социальные животные, и животные-одиночки.

Когда вы слышите пение птиц, то всегда поют самцы, они таким образом обозначают свою территорию. И этим пением они говорят: не приближайся, не пересекай границу.

Это ритуализованная агрессия. Никто не выщипывает перья друг у друга, но они так охраняют свои границы. Если границы будут нарушены, будет драка.

Но вы имеете в виду явно не это. Если мы отправимся на прогулку в тропический лес, будем наблюдать за разными животными, мы не найдем примеры, похожие на человеческие войны.

Есть уникальные, очень тонкие механизмы войн между колониями у колониальных насекомых. Когда какая-нибудь королева может замаскироваться, проникнуть в чужой муравейник так, чтобы всем казалось, что она пахнет как свой, заставить рабочих за собой ухаживать, а потом отложить яйца, из них вылупятся солдаты и съедят всех, кто был в этом муравейнике. Это такие тонкие и очень редкие примеры.

Если говорить о млекопитающих, то это будет очень большой редкостью. Иногда бывают, например, очень напряженные отношения у львов и гиен. У них немного разные ниши: гиены в основном падальщики, львы в основном добывают живую добычу. Отношения напряженные. И зоологи подметили, что бывает, что львы целенаправленно убивают вожака гиен, потому что после этого в группе гиен начнется пертурбация, дележка статусов, и это на время ослабит их группу. А бывает наоборот, что гиены убывают вожака у львов.

Но такие примеры можно пересчитать на пальцах одной руки. Другим млекопитающим несвойственна проактивная агрессия — спланированное, продуманное, не спровоцированное нападение на другую группу с целью как-то улучшить свою ситуацию, улучшить свои ресурсы.

Надо помнить, что в течение 95% своей истории мы были охотниками-собирателями. То есть кочевниками, существами, в общем, без территории. Когда, у вас 200 видов животных и растений в диете, вы непрерывно находитесь в движении, чтобы не переэксплуатировать свой ландшафт, не перевыловить всю добычу, и очень гибко, переключаетесь от сезона к сезону на разные виды еды. У вас нет своей территории, вам, по сути, нечего защищать. Да, у вас могут быть стычки между соседними группами, многие погибали в этих стычках.

Но ситуация резко изменилась. И это то, что очень беспокоит антропологов. В эпоху неолита появилась оседлость и первые аграрные сообщества. И благополучие группы стало полностью зависимым от продуктивности их поля и каких-то 3-4 видов растений, на которых полностью опирается вопрос жизни и смерти группы. Группа резко увеличилась. Это само по себе вредно и опасно, судя по устройству нашей природы. И возникают гораздо более кровопролитные конфликты, когда все более крупные общества в каждом поколении тратят все ресурсы и все свои технологии на то, чтобы максимально нанести ущерб соседней группе, захватить ее территорию.

Это биологически довольно неестественная ситуация. Возникла она [с точки зрения исторического времени] недавно. И дело развивалось так, что в каждом поколении максимум технологических возможностей тратился на эти страшные войны. И мы с ужасом видим, что XXI век не является исключением.

— Есть теория, что войны связаны с переселением Земли. Что нас слишком много, чтобы Земля выдержала, поэтому на разных ее участках возникают такие очаги, в которых люди убивают людей.

— Да, нас становится больше, но мы и пищи производим гораздо больше, чем когда бы то ни было. Но запасов достаточно, чтобы потенциально накормить всех. В целом мы никогда не были настолько продуктивны.

Поэтому концепция возникновения войн из-за перенаселения не очень обоснована.

Большие, масштабные войны были всю дорогу, начиная с неолита. Наша цивилизация все время сопровождалось войнами. И в каждом поколении масштабы, разрушительность этих войн и количество жертв определялись исключительно технологиями, количеством джоулей, которые эта цивилизация может упаковать в свинец. И мы просто видим продолжение этой тенденции.

Врожденная эмпатия

— Есть разные методики, как отдельному человеку справиться с агрессией, например, пойти в бассейн поплавать, выпустить пар. А если целое общество заражено агрессией, как можно вывести большое количество людей из этого состояния?

— Когда вы говорить выпустить пар, выпустить давление, поплавав в бассейне, то это касается именно реактивной агрессии.

Но в поведении людей и групп людей, государств гораздо опаснее провокативная агрессия, которая может быть мало чем мотивирована, мало чем спровоцирована.

Она может в своей основе иметь какие-то идеи, какие-то представления о том, как лучше укреплять свою власть, как лучше рулить страной, обществом. И здесь нельзя себе представить картинку, при которой кто-то выпускает пар.

Здесь общий вердикт такой: когда общество и государство идут по спирали, то она закручивается только в одну сторону, становится все хуже и хуже. Останавливается это только военным поражением и оккупацией, и перевоспитанными двумя поколениями, к сожалению.

— А животным свойственно сострадание, сочувствие? Или эмпатия — это чисто человеческое свойство?

— Да, определенно. Но люди, судя по всему, чемпионы в этом смысле. У людей уникальная способность чувствовать то, что чувствует, понимает другой.

И есть мощные биологические алгоритмы, которые потенциально ставят запрет к тому, чтобы наносить вред чему-то, что похоже на силуэт человека.

Во Вторую мировую войну американскую армию сопровождали исследователи. И с тех пор они подробно исследуют то, что происходит на фронте.

Одним из первых открытий было, что в первых боях только 10% новобранцев могут стрелять в ответ, если в них стреляют. Вот настолько сильны эти алгоритмы.

— Это приобретается или врожденное?

— Это врожденное. Что приобретается — это способность с первого же боя стрелять в ответ. Это если людей тренировать на гуманоидных машинах, которые по форме похожи на человека. Если вы готовите личный стрелять по гуманоидным мишеням, то к Вьетнамской войне процент ответного огня удалось довести до 75%. То есть вы можете расшатать этот инстинкт.

Зловещая долина

— А почему раздражают близкие индивиды? Например, как российская пропаганда описывает Украину, украинцев. И тут же вспоминаешь их нарративы о братскости, близости народов. Почему кто-то очень близкий может вызвать вот такую степень агрессии? Это биологический механизм или идеологический?

— Есть этот эффект. Нам, конечно, не все равно, что говорят люди, у которых похожий язык, которые исторически достаточно близки. Это эффект зловещей долины.

Приведу пример немножко издалека. Например, у вас есть шикарная машина, бытовая техника, с которой вы можете сотрудничать. Вот кофемашина может вам сварить кофе. Если добавить какие-то гуманные черты, например, лампочки, которые будут похожи на глазки, машина будет симпатичнее и нам с ней будет приятнее сотрудничать.

Если сходство с человеком будет нарастать, нарастать, то в какой-то момент это станет зловещим. Когда машина станет слишком похожей на нас, у нас будет сильное чувство, что это кто-то из нас, но с ним что-то сильно не так. Это включит наши системы тревоги, тревожной сигнализации. Потому что мы не знаем, что от него ожидать. Он у меня дома, я с ним сотрудничаю, но с ним что-то не так, но он все-таки не совсем похож на меня.

Это называется зловещая долина, когда вдруг резко падает уровень сотрудничества, когда становится страшно. Но есть и другой берег, когда чему-то очень похожему на нас мы начинаем доверять и полностью сотрудничать.

Вот российская пропаганда попадает в эту очень больную для нас точку. Я не идентифицирую себя как россиянин, но мне не все равно что там происходит. И цепляет меня это больше, чем то, что происходит в Китае, например. Хотя там тоже тоталитарное общество, и тоже есть угнетаемые диссиденты и целые народы. Это тоже меня касается, как представителя какого-то в более широком смысле цивилизованного племени. Но, конечно, меня больше цепляет то, что происходит в России.

Потому что я родился и вырос в Москве, и редко покидал ее больше, чем на несколько недель. Но в течение большей части своей жизни я идентифицировал себя как глобальный человек и одинаково дома чувствующий себя в разных местах. И моя работа всегда связана с двумя языками: с английским и с русским.

Понятно, что у нас, как у [российского] общества, были разные надежды. И в последние годы они стали угасать. Было видно, что это людоедское государство пожирает все больше и больше, подминает все больше и больше под себя. И в какой-то момент я понял, что это вопрос выбора. Я понял, что хочу остаток жизни провести в других местах. И в итоге этим все закончилось.

Эволюция и искусственный интеллект

— Вы обращаетесь в своих статьях к искусственному интеллекту. А можно ли его считать частью эволюции человека?

— Ну, разве что как метафору. Для биологов эволюция — это то, что происходит, когда у вас есть гены, есть ДНК, есть генетическая информация, на основе которой в череде поколений создаются новые и новые организмы, которые дальше эти гены копируют и распространяют по миру.

Консенсус среди биологов состоит в том, что по большей части эволюция остановилась около 100 тысяч лет назад.

За это время в биологической эволюции человека происходили некие сюжеты. Но в целом, какие бы новые интересные варианты генов не возникали, они тонули всегда в потоке шума разных случайных мутаций и избыточного размножения всех, кто только хочет.

И, к счастью, образовавшись естественным отбором, мы эмансипировались — в наших группах выживают какие угодно особи, которые были бы совершенно нежизнеспособны в природе. И мы накапливаем гены мутаций.

В этом смысле интересно, насколько живучая штука — человек, насколько живуч организм, который, несмотря на большое количество вредоносных мутаций, пользуясь достижениями цивилизации может выживать и жить даже дольше, чем жили наши предки.

И вот когда мы начнем заниматься генетической редактурой, менять свои гены (например, избавляясь от этих вредоносных мутаций), в этот момент можно сказать, что эволюция двинется дальше уже на такой искусственной базе.

Изменение генов — это острая дискуссионная тема, в ней много сложных этических вопросов.

Тема искусственного интеллекта тоже жутко интересная. Но я бы, скорее, сравнил его с каким-то удивительным инструментом, может быть, самым совершенным инструментом, который когда-либо был у нас в руках. Вот первые очень примитивные каменные ножи оказались отмычкой от всех богатств этого мира и дали возможность очень примитивным существам двинуться за пределы одной саванны к освоению абсолютно любых программ.

Сегодня в нашей истории происходят похожие по значимости моменты. Теперь у нас в руках очень необычный инструмент, его отличие — он может сам себя менять и сам себя улучшать.

— Это опасно? Вы чувствуете опасность?

— Поэтому уже заговорили на моратории на искусственный интеллект (например, в 2021 году верховный комиссар ООН по правам человека Мишель Бачелет призвала в срочном порядке ввести мораторий на продажу и использование систем искусственного интеллекта, которые ведут к серьезным нарушениям прав человека, — ред.). Аргументы, которые они приводят, имеют резон, какие неприятные сценарии могут быть, если в следствии некоторых случайностей, все это пойдет куда-нибудь не туда.

Приведу простой пример, который упоминает [израильский военный историк-медиевист] Юваль Хараре. Он говорит, что вот смотрите, мы попробовали на вкус искусственный интеллект, только немножко допустили его в жизнь нашего общества на примере рекомендательных алгоритмов Facebook [основанных на чат-боте с искусственным интеллектом ChatGPT]. Когда мы скролим Facebook, он за нами наблюдает, он знает, что где мы задержали взгляд и уж тем более репостнули и лайкнули. Мы знаем, что плохие новости всегда интереснее, чем хорошая новость. Их охотнее лайкают, охотнее их шерят. А рекомендательные алгоритмы будут подсовывать нам больше и больше дров для этого пламени.

Хараре, безусловно, преувеличивает, когда говорит, что всего за несколько электоральных циклов Facebook разрушил американскую демократию. Это преувеличение, но зерно в этом есть.

Действительно, общество находится сейчас в состоянии небывалой поляризации, которую мы никогда еще не видели. И уровень взаимного расчеловечивания, взаимных опасений очень велик. И рекомендательные алгоритмы сыграли в этом роль.

Это очень примитивный пример, что плохие новости интереснее, чем хорошие. Но Хараре говорит, что сейчас мы активно начинаем применять куда более сложные инструменты, сложные алгоритмы, с которыми наши переплетения гораздо интимнее. И когда мы делегируем значительную часть создания смыслов таким интеллектам, как ChatGPT, достаточно всего парочки каких-то условий для того, чтобы вся ситуация пошла в каком-то непредсказуемом направлении.

Я не верю ни в какие моратории. Но поддерживаю идею хотя бы попробовать внедрить какие-то водяные знаки, плашки, чтобы мы могли уверенно понимать, как был порожден тот или иной текст. Нужны какие-то гирьки, которые немного будут тормозить какие-то лавинообразные процессы.

Вместе с тем я оптимист. Я считаю, что эти инструменты сделают нас не только глупее, но и умнее. И наряду с некоторыми опасностями, главным образом несут благую весть о прогрессе. О том, что мы станем продуктивнее, научимся делать очень сложные, интересные вещи, и они освободят нам ресурсы, время и возможности на то, чтобы быть более творческими. В этом есть и благая весть.